Алексей Брусницын – Приключения Буратино (тетралогия) (страница 139)
– Можно?
– Entrez, s'il-vous-plaît! – прозвучало с великолепным французским грассированием, а может, и с еврейским, Александр не особенно разбирался.
Он вошёл.
В Израиле ванны, скорее всего из соображений экономии, не такие глубокие и длинные, как, например, в России; из-под лепестков было видно гораздо больше Стейси, чем он рассчитывал. Её грудь и колени при таком освещении казались тёмными, как у мулатки.
– Шампанского? – подобострастно, по-лакейски спросил Александр.
– Не откажусь, – ответила она надменно, потом проворковала: – Господи, Саша. Как здорово! Меня так ещё никто не удивлял. Максимум, на что я могла рассчитывать, – это скрипач на крыше…
И засмеялась, запрокинув голову.
Тут произошло то, на что он никак не рассчитывал. Прежде чем залезть в воду, она собрала волосы в пучок над головой, чтобы не намочить, и теперь они, совершенно сухие, попали в свечное пламя и мгновенно покрылись огненными змейками.
Александр понял, что времени на объяснения у него нет, подскочил, при этом фужеры с подносом полетели на пол, и дёрнул её за ноги, чтобы голова погрузилась в воду. Сразу же отпустил.
Стейси вынырнула и вскочила на ноги, чуть не поскользнувшись. Глаза её со страхом и непониманием вытаращились на Невструева. Она замахнулась на него.
Он закрылся руками и закричал:
– Погоди! Я тебя тушил! У тебя волосы загорелись.
Она остановилась. Потом спросила:
– Где полотенце?
Он метнулся к сушилке, на которой висело заранее приготовленное большое махровое полотенце. Лицо он старался отворачивать – его какого-то чёрта начал разбирать смех от осознания комизма произошедшего, но он боялся обидеть её ещё больше. Но Стейси, похоже, всё-таки заметила его ужимки и… к его облегчению, сама улыбнулась.
– Знаете что, Александр? В жопу такую романтику!
Тут он уже захохотал, больше не в состоянии сдерживаться. Стейси за ним.
Оказалось, что волосы пострадали незначительно, она распустила их, и опалённые места стали совсем незаметны.
В спальне, куда они перешли, чтобы продолжить столь неудачно начавшийся романтический вечер, он предложил тост за свою музу.
– Муза, значит? По-твоему, я музицировать сюда пришла? – откликнулась Стейси.
– Мы что-то развеселились слишком. Давай-ка за чувство меры!
– Давай. Только не чокаясь.
Они много смеялись в тот вечер, так, что им сложно было перейти к ласкам и поцелуям.
Глубоко за полночь Невструев изрёк:
– Помнишь? Я позволял себе циничные высказывания по поводу любви? Так вот после встречи с тобой у меня появилась новая гипотеза. Теперь мне представляется, что любовь – это глубоко субъективное, внутреннее чувство. И его мера у каждого своя. Оно сродни энергии, и есть у него два состояния: потенциальное и кинетическое. В первом оно сидит внутри человека и требует выхода, во втором, при наличии объекта приложения, – выплёскивается на него. При желании этот поток можно перенаправить, как выхлоп дюз фотонного двигателя, и вот уже корабль летит по новой траектории к новой звезде.
– Но тогда получается, что это чувство может быть обращено на кого угодно?
– Ну да. Это как в винтажном фильме «Влюблён по собственному желанию». Не видела? Так вот сейчас мне кажется, что ты самый подходящий объект для этого чувства.
– Да-а-а, – задумчиво протянула Стейси. – Так мне в любви ещё ни разу не признавались. Даже не знаю, как реагировать: на шею тебе кинуться или по морде дать…
На самом деле второй вариант она всерьёз не рассматривала. Её поразил до глубины души тот факт, что примерно ту же «теорию любви» излагал ей когда-то папа.
Глава 10.
Камиль проснулся с таким чувством, будто проспал двое суток.
Во сне при этом произошли двухдневные события жизни его альтернативной личности. После ночи, проведённой со Стейси, Невструев поехал с ней в
На самом деле вместо обычных восьми часов старпом проспал десять. Чип, погружающий его в состояние гипносна, отметил повышенное содержание продуктов распада токсичных веществ в крови и продлил сон из терапевтических соображений. Старпом был бодр и наполнен позитивными эмоциями, благодаря переживаниям, полученным в виртуальной реальности. Смущали немного воспоминания о вчерашнем дне, вернее вечере, когда он решился на эксперимент с земным алкоголем и на этом фоне потерпел сокрушительное дипломатическое фиаско.
Закари Вентер ещё подлил масла в огонь во время сеанса связи.
– Посол, конечно, из тебя что из варенья дуля, – когда капитан злился, его псевдофразеологизмы становились совсем абстрактными. – Что за переговоры за рюмкой?! Для этого много тренироваться надо, как твой оппонент, например.
Майкл Гольденберг, также пожелавший поучаствовать в разносе старпома, добавил:
– Он блефовал, а ты просто испугался. Мальчишка!
– Если есть ненулевая вероятность того, что это не блеф, мы, как люди цивилизованные, не должны ею пренебрегать, – заметил в ответ Камиль.
– В любом случае я вообще не понимаю, зачем мы с ними миндальничаем? – Отмахнулся Гольденберг. – Мало места на планете, что ли, осталось? Она уже оправилась от последствий ядерной войны. Пускай они у себя в Сибири сидят на своей паровой тяге и на мине атомной, если она вообще существует. Мы с ними, может, никогда не пересечёмся.
– А что будет, если пересечёмся? – угрюмо поинтересовался Легран. – Допустим, омичи будут придерживаться своей доктрины сдерживания прогресса, но мы-то не будем. А это подразумевает экспоненциальный рост населения в благоприятных природных условиях и, как следствие, экспансию по всей планете. И когда-нибудь дело дойдёт до красной кнопки. Я предлагаю заправиться и лететь на райскую планету, которую нашёл Буратино, – неожиданно для себя предложил Легран, видимо, пары вчерашнего алкоголя всё-таки выветрились не до конца.
Гольденберг мрачно ухмыльнулся:
– Он и тебе о ней рассказал? Так туда лететь девяносто лет. Я, боюсь, не долечу. Да и ещё многие. Вряд ли кому-то из отцов-основателей захочется помереть в космосе. Мы вернулись сюда, чтобы быть похороненными в родной земле.
– Подобные навязчивые идеи не к лицу лидеру цивилизованного общества, господин Гольденберг, – напомнил о своём незримом присутствии Буратино.
– Это память предков. Тебе не понять, искусственный ты интеллект, – огрызнулся Гольденберг. – Мне нравится идея с поселением в районе Иерусалима. Именно на территории Израиля я и хочу обосноваться. У нас была конкретная договорённость: вы должны оставить нас там, где мы захотим.
– То есть из-за двадцати старых солонок почти тысяча вечных людей должна жить в не самых лучших условиях в обозримой Вселенной? – мрачно спросил его капитан.
– А мы никого не заставляем. Хотите – летите хоть к чёрту на рога! – предводитель олигархической клики явно был готов к этому разговору. – А с нами пусть останутся добровольцы. Эмбрионы поделим пропорционально – по тысяче на брата.
– Вы прекрасно знаете, Майкл, что останутся все. Вы сами воспитали их так, что без служения вам они своего существования не мыслят, – констатировал очевидное Буратино.
– Как бы то ни было, каждый волен сам выбирать свою судьбу, – ухмылка Гольденберга превратилась в хищный оскал. – Я говорил с представителями других семей. Самсоновы, Аль-Ахмади и Шуньфу намерены поселиться вместе с нами, чтобы увеличить вероятность успеха миссии по возрождению земного человечества.
– И Шуньфу тоже? – удивился Закари.
– Да! И Шуньфу, – отрезал олигарх.
– В таком случае я прошу разрешения на поиск топлива на девяносто лет межзвёздного путешествия, – заявил старпом.
– Одобряю. Вреда не будет. Золото – оно это… как его?.. хоть и тяжело, да к верху тянет, – поставил точку в разговоре капитан и почти не переврал поговорку.
– А не влетит тебе за то, что ты мне всё это рассказал? – почесал в затылке иерарх после того, как Камиль посвятил его в планы олигархов.
– Одно время я увлекался земной историей и пришёл к следующим выводам. Все беды человечества происходят по трём причинам: из-за жадности, глупости и лжи. Корыстные и хитрые люди, благодаря умственной отсталости остальных, успешно врут, чтобы получить личную выгоду, – изрёк Камиль. – Вы, Анатолий Максимович, считаете, что правдивость и бесхитростность – пережитки рабской психологии. Как вам угодно. Мне же представляется, что, если бы все говорили правду, проблем было бы гораздо меньше.
– Может, ты и прав, Камиль… Так же говорила моя жена. Она умерла, при родах Наденьки девятнадцать лет назад… – он тряхнул головой, отгоняя воспоминания. – Так что ты предлагаешь?
– Соболезную… – Камиль сделал паузу. – А эти пусть живут, где хотят, Анатолий Максимович. У вас есть аргумент, чтобы они к вам не лезли.
– Почему ты говоришь «они»? Ты сам разве не с ними?
– А я полечу дальше. На идеальную планету, чтобы создать идеальное человечество без религиозных заблуждений и рабской психологии. Надо только золота найти побольше.
– Что за страсть к презренному металлу? Вам-то оно зачем?
– Оно служит топливом для нашего межзвёздного корабля.
– Надо же, как цинично, – оценил Анатолий Максимович.
– Папа, я бы тоже хотела участвовать в этих поисках, – заявила Надежда, которая всё время присутствовала при разговоре.