Алексей Брусницын – Новейший Завет. Книга I (страница 12)

Часть III. Стажёр

Глава 1

Изредка, пару раз в месяц, Карлсон подкидывал Малышу задания: пробить человечка какого-нибудь или организацию, нарыть инфу в Сети о каком-то событии. И всё это без объяснений и дальнейшего развития ситуации. Максим понимал это для себя так: он находится на испытательном сроке. Таинственная организация присматривается к нему, изучает поведенческие реакции, психотип. Однако срок этот что-то подзатянулся… И вот наконец, благодаря случайному знакомству, он перешёл на следующий уровень – стал стажёром таинственной организации.

После первого визита Леона Брона в магазин Малыш видел писателя только раз, больше двух месяцев назад, когда тот приехал, чтобы забрать свои книги. Бедняга не мог скрыть досады и унижения. Сказал, что иерусалимская «Русская книга» – единственная торговая точка, которая отказалась взять у него товар на реализацию.

Одного экземпляра «Полуночной тени» не хватало. Малышу пришлось соврать, что он решил оставить книгу себе, поскольку она ему понравилась – не рассказывать же о её ужасной кончине в каминном пламени… Больше всего он боялся, что придётся обсуждать содержание «шедевра», но, слава богу, делать этого не пришлось.

Взять деньги за недостающий экземпляр польщённый писатель отказался.

– Что вы?! Очень приятно, что в вашем заведении оказался хоть один истинный ценитель литературы. Дарю! И давайте-ка книгу сюда, я вам её немедленно подпишу.

Малыш покраснел.

– Она у меня не с собой. Она у меня дома…

Тогда Писатель выхватил одну из своей стопки и намахал на форзаце: «Дорогому Даниэлю на добрую память. Оставайтесь всегда таким же независимым во мнениях! Леон Брон.»

– Держите! Вторую, без подписи, подарите кому-нибудь, у кого, как и вас, есть чувство прекрасного.

Напутствуя Малыша, Карлсон сказал: «Внезапность и грамотная, тактичная лесть – вот главное оружие шпиона», следуя этому совету, Малыш немедленно позвонил Бронфельду.

– Здравствуйте, Лев Исаакович! – он предварительно разыскал отчество писателя в Сети. – Это Даниэль из «Русской книги» в Иерусалиме… Шабат шалом! Ничего, что беспокою вас в субботу?.. А у меня для вас хорошие новости. Да! Мне таки удалось убедить босса взять ваши замечательные книги на реализацию!

На следующий день, в воскресенье[11], почти сразу после открытия, Бронфельд заявился в магазин с внушительной стопкой книг в обнимку. Малыш встретил его следующим сообщением:

– Мы вас на самое видное место поставим.

Писатель улыбнулся скромно.

– Очень хорошо! Вы не поможете? У меня там ещё экземпляры в багажнике.

Писателем Леон Брон оказался довольно продуктивным и поразительно многогранным. Кроме всё той же «Полуночной тени» он привёз двадцать экземпляров фантастической повести «Космическая экспансия» в мягкой обложке и десять толстых томов биографии Балдуина IV «Король Иерусалима» – в твёрдой.

Ещё через неделю – эротический триллер «Под сенью магнолии» и шпионский боевик «Трое в шляпах». Потом последовали книги в жанре фэнтези, детектив, любовный роман и хоррор про вампиров, по сборнику пьес и стихов, и даже практическое пособие «Как стать успешным писателем в XXI веке».

Под его сочинения пришлось выделить специальную полку. Когда впоследствии Бронфельд притаскивал очередную порцию своей психопродукции, он сам, по-хозяйски, выбирал место и водружал на него выставочный экземпляр и, поправляя и переставляя своё наследие, многозначительно изрекал что-нибудь вроде:

– Вы представляете, Даниэль, сколько раз уже предрекали гибель литературе: когда появился кинематограф, или потом, когда появилась Сеть. Но нет! Литература жива и будет жить, пока есть ещё на свете люди, способные складывать и разбирать буквы.

Или:

– Если сумел завлечь читателя в свой мир парой-тройкой ловких абзацев в начале, ты можешь делать с ним все, что тебе угодно. Просто не лажай, будь гибок, как дорогая куртизанка, угадывай его желания, тогда он точно заплатит. Рецепт прост. Думай, как читатель, пиши для него. Вот этот совет для авторов «Пиши как для себя» давно мхом зарос. Для кого он? Для сумасшедших, которые хотят стать новыми классиками. Но в эпоху коммерческой литературы они не нужны. Жеманство это всё и кокетство…

Или:

– Герой должен быть самым, самым, самым. Сильным, умным, решительным и максимально привлекательным для противоположного пола. Читатель всегда ставит себя на место героя, и при этом хочет быть сверхчеловеком. Так дай ему это!

Малышу стоило только отреагировать на сентенцию, и тут же завязывалась неторопливая, обстоятельная беседа. Начинающий агент придумал себе такую легенду: он мечтает стать писателем и чрезвычайно рад возможности перенять опыт успешного литератора.

Бронфельд, очень обрадовался тому, что у него появился ученик, и занялся его образованием не на шутку. Несколько раз в неделю они встречались в каких-нибудь заведениях, каждый раз в разных. Писатель оказался сибаритом, и знакомил своего «юного друга» с многообразием мировых кухонь. «Ресторан – это в Париже или Москве, а здесь так… – едальни. Ни антуража, ни обслуживания. Но готовят в некоторых довольно прилично», – говорил он.

Платил всегда Бронфельд. Поначалу ученик пробовал протестовать, но учитель заявил, что в последнее время не испытывает финансовых проблем, поскольку издатель платит ему хорошие деньги, а у продавца явно убыточной книжной лавки вряд ли такая зарплата, которая может обеспечить регулярный ужин в ресторане. Встречаться же в другой обстановке Бронфельд отказывался.

– Главное не торопиться, – вещал очень важный от белого вина Бронфельд. – Есть тут у меня один знакомый, он под женским псевдонимом эротическую прозу пишет. Выдаёт по роману раз в три месяца. Да не просто роман – романище! Страниц на четыреста. И ведь покупают! Когда ему говоришь: «Моня, не спеши. Ну куда ты торопишься? Всех книг не перепишешь», начинает шипеть, плеваться и говорить, что у него времени нет на пустые разговоры. Очень мне завидует… а сам… Эх, чего там! Буду с вами откровенен – бездарь полнейший. Подождите, молодой человек! Ну куда же вы столько лимона на рыбу давите?! Вы же вкуса не почувствуете… Так вы представляете! Он почти вдвое быстрее меня пишет. И ведь покупают эту порнографию. Следующую книгу ждут, торопят.

«Молодой человек»… это при том, что Бронфельд был старше всего лет на семь. А впрочем, после пластической операции Максим стал выглядеть моложе своих лет.

И всё бы ничего, но, для того, чтобы его ученичество выглядело убедительно, бедному Малышу приходилось прочитывать весь бронфельдовский эпос… Писатель любил подпускать в канву беседы цитаты из себя самого, и ученик должен был непременно узнать их и отреагировать, иначе учитель начинал дуться.

И писал вроде Бронфельд неплохим языком, но: то вдруг слово «гладь» три раза в одном абзаце с описанием пруда, то «увидел, что его услышали», а то и «оглянулся и кинул мимолётный взгляд». Как будто набросал человек текст сходу, а второй раз пройтись по нему уже некогда или просто лень… И с сюжетом такая же история: множество тупиковых неоконченных линий, толпы лишних персонажей, которых невозможно запомнить, а если это всё-таки удаётся, то они тут же исчезают из повествования бесследно. К месту и не к месту вдруг появляется ироничный тон, который заключается в использовании устаревших слов и нарочи́то вычурных выражений, как то: «как то» вместо «например», или «чело» вместо «лоб», или «совершить променад» вместо «прогуляться». А ещё огромные абзацы и бесконечные предложения, сдобренные обилием многоточий…

Как-то ученик поинтересовался, как учителю удаётся так много и продуктивно работать, а главное выдавать на-гора такое количество текста. Тот ответствовал снисходительно:

– Хайнлайн сказал: «Никогда не переделывай, если того не потребует редактор». От себя добавлю: и когда редактор потребует, постарайся не переделывать. Нужно уважать свой творческий порыв. То, что льётся на бумагу из вдохновенного пера – и есть истина. Переделывать потом, сокращать, перекраивать – это всё от лукавого.

И тут же поведал несколько способов обмана редактора:

– Чему хорошему их там учат на филфаках да на литфаках? Умными словесами жонглировать? Симулякр там, парадигма… Он тебе замечаний своих красным навтыкает, а ты парочку исправь, а остальные просто убери, как не было, а исправленные обсуди с ним, да поподробнее. За внимательность поблагодари. Он про остальные и забудет. А то ещё бывает: редактор ка-ак до чего-то доколупается конкретно. Какую-то его психотравму из детства заденешь, наверно, он и уцепится… Поправь, раз просит, специально плохо. Потом ещё и ещё. А на четвёртый-пятый раз самый первый вариант ему вверни… В девяносто процентов случаев прокатывает!

Ещё одной особенностью творчества Бронфельда был неизбывный, первобытный страх смерти. Он объединял все вещи Брона вне зависимости от жанра. Именно от него становилось тоскливо на душе, и хотелось бросить книгу в огонь. Когда Даниэль максимально тактично поинтересовался у сэнсэя причинами появления этой весьма неожиданной для относительно молодого писателя фишки, тот поведал следующую печальную и поучительную историю:

– У меня жутко умирал отец. Долго и мучительно. Лет тридцать. Дело в том, что он смертельно боялся умереть. Умирал от страха перед смертью. Это называется танатофобия. Это началось лет с пятидесяти. Он утешал себя сначала тем, что вот-вот придумают способ продления жизни, потом надеялся на технологическую сингулярность, говорил, что компьютеры сами усовершенствуют себя настолько, что научат человечество вечной жизни… Умер он в восемьдесят два, и с каждым годом по мере приближения к смерти ему становилось всё страшнее и страшнее. Он сохранял ясный разум, но делался всё более раздражительным и сентиментальным. Как-то я застал его плачущим над мёртвым жуком… Папа боялся умереть во сне. Держался до последнего, чтобы не уснуть. Засыпая, вздрагивал, открывал глаза и говорил, что его засасывает какой-то омут… Однажды простудился. У него началась тяжёлая пневмония. Врачи предложили ему погружение в искусственную кому, из которой, предупредили, он может не выйти. Он устроил истерику, натурально, как мальчишка перед кабинетом стоматолога. Сучил ногами и кричал: «Не хочу, не хочу, не хочу!» Когда ему вводили препараты, я держал его за руку. Последние слова его были: «Как же обидно умирать на пороге бессмертия. Живи вечно, сынок.» Из комы он так и не вышел… Он заразил меня этим страхом.