Алексей Богородников – Властелин бумажек и промокашек (страница 12)

— Благодарю вас, ваше императорское высочество, — сказал старший Левицкий, а младший вынурнул из-под черной накидки и быстрым шагом отправился туда, куда предсказывал Химик.

— А Сергей Левицкий сейчас насыпет в ванночку волшебного порошочка, — вещал Химик, — то есть тиосульфата аммония. Лучший закрепитель для фоток. Ну и все — через минуту в ванночке будет негатив, его покроют лаком и напечают фоточки.

— Ваше императорское высочество, прикажете делать одиночные фотографии? — спросил старший Левицкий.

— Да, конечно, Сергей Львович, — ответила Мария Фёдоровна, — Никеньку сделаем первым, уж больно он хорош в гусарской форме.

— Поручик Навальный, раздайте патроны\ директор Грудинин, седлайте коня — ехидно пропел Химик.

— Согласен, немного нелепо, в семь лет получить прапорщика, то есть корнета в кавалерии и форсить обер-офицерским мундиром, — покладисто согласился Историк, — но есть и обратные примеры. Вот герцог Бернгард Саксен-Веймарский надавал по щам самому генералиссимусу Валленштейну в битве при Лютцене. А был он тогда в звании полковника. Не форма красит человека.

— А место, — внушительно сказал Химик.

— А должность папеньки, как всегда было в России, — веско произнес Историк, — да и деду приятно будет увидеть внука в форме своего подшефного полка.

4 

В карете обратно по возвращению домой Мария Фёдоровна преспокойно достала из сумочки фрейлины нечто печатное, при виде которого Историка едва не хватил удар.

— Матерь Драконов, — сказал он восхищенно, — нет, я всегда знал что Дагмар — модница, но чтобы читать журнал мод! Из Штатов! За октябрь месяц!

— Это не журнал мод, — презрительно высказался Химик, — это некрономикон какой-то. Ты на название глянь: «Godey's Lady's Book». Книга божественной Госпожи. Сектанская фигня. Увезет нас мамка к мормонам и заставит кукурузу сеять.

— Да че ты понимаешь, — отмахнулся Историк, — это самый массовый и популярный журнал, и не только из женских — вообще, на наше время. Французы после войны и революции сдали. Пока они отвоюют модный рынок пройдет не один год.

— А выглядит он как, — не унимался Химик, — почему он не в цвете, почему «редактор Сара Хейл» гордо красуется в середине страницы, а по бокам нелепые литографии женщин на лестнице, кухне и черт те знает где еще, в окружении овощно-фруктовой цепи растений?

— Потому что редактор — сексист, — пошутил Историк, — кстати, новогодний выпуск для особо крутых клиентов они вручную размалюют краской — тебе понравится.

— Николай еще маленький, что бы ему нравились разукрашенные девахи, — саркастично ответил Химик.

Тут Николая толкнул Жорик, отчего-то после посещения фотосалона принявший многозначительный и гордый вид, и прошептал: «глянь, Ники, что я у Левицкого выпросил, когда мы уходили».

Он протянул ему руку с зажатым в ладошке нечто и Историк едва не свалился от хохота на пол.

— А говорил рано Николаю разукрашенных девиц, — хихикнул он, — а Жорику вот в самый раз.

В руке Жорика лежала миниатюрная игрушка-слайд на шнуровке, в центре которой был слайд простоволосой женщины, а по бокам было стекло, подставляя которое на центр можно было менять прическу, головной убор и одежду героини.

— Ничего себе, — сказал ошарашенный Химик, — слава богу хоть девушка одетая.

— Ай да Левицкий, ай да щукин сын, — выразился Историк, — потрафил царственному клиенту. Интересный русский семейный феномен: младший брат — драматург, обличающий власть, старший — министр. Один брат придворный фотограф, другой — революционер. Племянник — писатель, преданный анафеме, тетушка — фрейлина императрицы. Одна Россия служит, другая жулит.

— Все переплетено! Везде Сатирикон. Бездействие закона при содействии икон. Убейся если ты не коп и если ты не власть. Наш город не спасёт и чудодейственная мазь, — вдохновенно зачитал Химик.

— Респект Мирону, — поддержал Историк, — лучше не скажешь.

Карета проехала Аничков мост и Николай обратился к маме с просьбой об остановке перед воротами.

— Но зачем, Ники, — удивилась Мария Фёдоровна, — какая в этом надобность?

— Я хотел бы опустить в кружку свое скромное пожертвование, — промямлил Николай, — видит Господь, пока это все что я могу сделать, но я только в начале своего пути.

— Мой дорогой сын, — растрогалась матушка и прижала его к себе с неожиданной силой, — конечно, мы остановимся.

Карета притормозила у ворот, на тротуаре Невского, рассекая спешащую по своим делам толпу и фрейлина, приткрыв окошечко к кучеру, попросила Григория подождать у ворот.

Николай вышел в этот звенящий день, отдал воинское приветствие оказавшемуся рядом офицеру, вдруг узревшему царственную семью, и подошел к скромному деревянному ящику, прибитому между полосатой будкой и створкой ворот. Когда-то, читая в архиве пожелтевшую бумагу полицейского управления — разрешения «О выставлении у ворот Аничкова дворца на Невском проспекте в Санкт-Петербурге кружки для сбора пожертвований на устроенный в Александровском дворце в Царском Селе склад госпитальных предметов цесаревны Марии Федоровны» разве мог он предполагать, что встанет напротив нее и вложит в её узкую щель единственный свой царский капитал — рубль 1859 года «В память открытия монумента императору Николая I на коне». Подаренному ему дедом, еще когда Николай был малышом, после лекции о знаменитом тезке, его прадеде.

— Раз пошли на дело я и Рабинович, Рабинович выпить захотел, — мурлыкал Историк, рисуя на уроке под гудение АПешки, объясняющей дроби будущему гению математики, замысловатые геометрические фигурки в тетрадке.

— Строго на север, порядка пятидесяти метров, здание типа будка, — поддержал его Химик, — как будем брать Хоменко?

И хотя Историка так и подмывало ответить: «на живца», он взял себя в руки — дело то нешуточное. Грабёж со взломом!

— Кто у нас охраняет Наследника? — начал он перечисление, — казаки конвоя Е.И.В. дворцовые гренадеры и дворцовая стража. Ночью все спят, кроме патрулей и постов дворцовой стражи, к которой принадлежит Хоменко. Он дежурит сутки. Служебная квартира у него на первом этаже. Значит, нам нужна ночь и крепко спящий Хоменко. Ключи от его квартиры нам не нужны, мы сделаем отмычку.

— Ты полон талантов, мой друг, — похвалил его Химик и поинтересовался, — может и травить его тогда не стоит? Заберем миллион, когда дежурит.

— А вдруг зайдет, когда мы там шуровать будем, квартира в полминутной доступности, — вздохнул Историк, — и так тревожно, успокаивает только мысль что свое же, царское и забираем. Выпьет и отрубится — подчиненные не посмеют будить ночью начальство. Уложат в караулке, будут ждать утра. Но к делу. Девятнадцатый век — рай для наркоманов. В аптеках свободно продают в порошках опий и его производные. Через несколько лет в продаже будет кокаин и к началу двадцатого века — героин. У нас и сейчас богатый выбор: лауданум — раствор опия в алкоголе, сорока шести градусов, хлороформ в виде каплей от кашля «Kimball White Pine», морфий в виде сиропа — вообще от всех болезней. Все это есть в каморке у нашего милого старичка-педиатра, хотя в реале он больше фельдшер, — Чукувера. Заодно навыки взлома прокачаем.

— Хлороформ, надо очищать дальше, — принялся размышлять Химик, — в каплях он слабоват, у него такой своеобразный ментоловый привкус. Палевно. Морфий? Поить от кашля Хоменко сиропчиком? Сам то он лучше водки хлебнет. Порошок растворим чуть более чем хреново. Придется нагревать в спирте. Делать это на кухне в окружении поваров? Вот и остается лауданум, он уже алкоголем разбодяжен. Вкус у него горьковатый, так что в водке незаметно будет. Цвет только демаскирующий — насыщенно красный. Если опий в порошках купить я сам могу заварить настоечку на водке, гвоздике и корице. Отфильтровать и будет убойная, бесцветная жидкость.

— Просто повысим дозу лауданума, — сказал после некоторого колебания Историк, — разводить костёр в Аничковом саду и варить в котле опий не самое удачное решение. Николая никуда и никогда не выпустят одного, хотя аптека прямо через дорогу в доме напротив, а доверять Володьке купить опий мы не можем. Все придется делать одному. А с цветом… Нужна непрозрачная бутылка.

— Вспомнил, — воскликнул Химик, — Хоменко же на дежурстве к фляжке прикладывается. У Николая есть в памяти это воспоминание. Серебряная, с одной стороны плоская, с другой с царским вензелем. Да ему мамка наша её и подарила!

— Ничего странного, — объявил Историк, — он у Марии Фёдоровны в любимчиках ходит. Антуражный тип в медалях и крестах с бородой. Здоровый и почтительный с царской семьей. Если бы не эти три миллиона рублей, после смерти… Со всеми выплатами жалование у него не больше восьмиста рублей в год. Ну не у египетского же фараона Хоменко службу начинал!

— Хорошо, план в общих чертах ясен, — сказал Химик, — теперь конкретика: как мы забодяжим лауданум в его фляжку, и как сделаем отмычку. Имей в виду — я замки никогда не вскрывал!

— Мое детство проходило под лозунгом «доминируй, властвуй и сажай», — пошутил Историк, — а в те моменты, когда удавалось отбояриться от болота с картошкой и комарами, родители уезжая на дачу закрывали меня на ключ. Так я научился вскрывать замок отверткой и шпилькой, дабы погонять с пацанами в футбол. На перемене якобы теряем ключ. Подпиливаем до одного зубчика. Он будет даже удобнее отвертки. Загнем гвоздь — будем вместо шпильки. Замки здесь сувальдные, надежные и прочные, но их минус: легко поддаются отмычкам. Да и откуда во дворце взломщики: красть у своих когда можно у царя?