Алексей Бобровников – Крайности Грузии. В поисках сокровищ Страны волков (страница 27)
«Вы – Бурдули?» – спросил я мужчину, пригласившего меня в дом и оказавшегося «мужем дочки».
«Нет. Я – Надирадзе», – ответил он.
«Мы – Бурдули!» – провозгласила его жена.
Во всех сферах жизни села Млета фамилия Бурдули считается главенствующей.
«А они? – поинтересовался я, указывая на младшее поколение, резвившееся под ногами. – Они ведь – Надирадзе?»
Вопрос был провокационный, но я только потом понял, насколько.
«Ара! Ара! – воскликнула жена. – Нет-нет! Они – Бурдули!»
Муж поспешил перевести разговор на другую тему, и я не стал больше касаться дилеммы, судя по всему, давно разрешенной не в пользу мужской половины.
Возможно, в каких-то других краях человек, берущий себе в жены женщину из клана Бурдули, и считается представителем древнего и по всем параметрам архидостойного рода, однако здесь, в поселке Млета, нет фамилии весомее.
Будь он представителем царского рода Багратиони, возможно, жена не была бы столь категорична в желании передать девичью фамилию своим детям. Возможно, но не очевидно.
Aut Burduli aut nihil – быть Бурдули или никем, так в данном случае можно перефразировать древнюю латинскую пословицу.
Семья напоминала матриархальные общества, существовавшие в XIII веке на острове Суматра. Важнейшей социальной единицей там считалась семья «сапаруи», что означает «плоды одного чрева». Ядро составляли родственники по женской линии, происходившие от одной прабабки. Пришлая часть – это мужья, принимавшие определенное участие в жизни «сапаруи», но не имевшие прав на нажитое добро. При разводе в такой семье все имущество, а также дети оставались в клане жены, а мужчина возвращался в дом матери.
Фактически абсолютным правом собственности на землю и имущество обладали только женщины.
Нечто подобное я увидел и в Млета: местные жители, принадлежащие к другим фамилиям, не только принимают это неравенство как должное, но и часто культивируют легенду о могуществе рода Бурдули паче самих бурдульцев.
Вот что рассказал Нико Надирадзе, женившийся на представительнице славного мтеульского клана.
«Ты слышал легенду о 300 арагвийцах?» – спросил он.
«Нет, ничего о них не знаю», – ответил я, заподозрив, что сюжет, который сейчас услышу, мне давно знаком.
И действительно, Нико почти слово в слово передал грузинский пересказ истории о трехстах спартанцах, с той лишь разницей, что дело происходило в горах Кавказа на реке Арагви, протекающей неподалеку[9].
«Так вот, из этих трехсот арагвийцев где-то человек 160 были Бурдули… Ну, может быть 170», – уточнил Нико, украдкой взглянув на жену.
Во всех сферах жизни села Млета фамилия моих хозяев считается главенствующей, но в одной из них это выражается особенно явно. На празднике Ломисоба только человек из этого клана, причем не всякий, а непременно избранный самим старейшиной (естественно, тоже одним из Бурдули) становится главным действующим лицом в предстоящем ритуале.
Стаканчик черного
Утром, около 5-ти, меня разбудил один из гостей дома. «Алекс, собирайся! Мы идем на Ломиси!»
У меня был выбор – остаться внизу и быть свидетелем массового убийства баранов и гуляния многотысячной толпы или подняться на гору к церкви и наблюдать тот же сюжет, но в исполнении самых заядлых приверженцев культа.
«А наверху будет много баранов?» – на всякий случай спросил я.
«Много», – последовал ответ.
«А внизу?»
«Ой, много» – сказал собеседник. Не то чтобы мне доставлял удовольствие вид крови. Я отношусь к убийству животных так же, как к выращиванию и сбору урожая – природе, вероятно, было бы значительно проще без «двуногих бескрылых птиц», как назвал нас Диоген, но коль скоро Homo Sapiens уже появились на этой планете такими, как есть – всеядными и предприимчивыми, – интересно наблюдать за всеми проявлениями и поведением нашего вида.
В день праздника то ли в честь мифического быка Ломи, то ли силача Ломиси, то ли самого покровителя всех грузин Святого Георгия, прихожане съедают около полутора тысяч баранов и овец. Каждая прибывшая семья считает своим долгом принести в жертву животное; поэтому в канун праздника я встречал на дороге десятки пастухов со стадами, спешащими в Млета на предстоящее торжество.
Вместе с несколькими представителями клана Бурдули мы взбирались на гору Ломиси в предрассветной мгле.
Толпа паломников становилась все больше. Конные и пешие, с баранами и без; сельские жители и горожане; женщины (смешливые и серьезные, по-старушечьи траурные или одетые в цветастые костюмы) рыжие, черноволосые, выкрашенные хной, тщательно завитые и живописно растрепанные, и мужчины (спокойные, полные достоинства и еле держащиеся на ногах; запыхавшиеся обжоры, тянущие в гору свое избалованное тело, а вслед за ним – и сопротивляющееся животное); юродивые (босоногие с растрепанными бородами и ищущими взглядами, пришедшие на гору то ли за благословением, то ли за причитающейся долей угощения) – все они были чрезвычайно добродушны и предвкушали чудесный праздник.
У меня был выбор – остаться внизу и быть свидетелем массового убийства баранов и гуляния многотысячной толпы или подняться на гору к церкви и наблюдать тот же сюжет, но в исполнении самых заядлых приверженцев культа.
Многие прихожане несли в руках крупные ветки и поленья.
Один крепыш (кажется, в тот день я встречал его несколько раз) тащил барана на плечах, скрестив на груди его связанные веревкой ноги.
Посреди всего этого сборища людей и животных в гору взбирались священники в рясах, подхватив полы, чтобы не елозить ими по скользкому мокрому склону. Но никто не ругается, не проклинает крутой подъем и вчерашний дождь. Все знают: это Ломисоба, а значит, с утра придется попотеть, чтобы наброситься на яства с чувством выполненного долга.
Вместо маленькой церквушки на каменистой вершине стоял большой храм с несколькими входами.
Оказалось, что это действующий монастырь, а древесина, которую волокли паломники, предназначалась монахам для отопления помещений.
Так прихожане помогали тем, для кого служение Святому Георгию и богатырю Ломиси (кем бы он ни был), – не ежегодное развлечение, а каждодневный труд.
На вершине уже собралась толпа в несколько сот душ.
Почти все пришедшие столпились у дверей церкви. Я сделал то, чего стараюсь никогда не делать – а именно слился с толпой.
Люди, пробивавшиеся в церковь, кричали и толкались, но делали это очень миролюбиво.
«Что ты делаешь, это же женщина! Ты бы поосторожней… Немножко».
Замечания были адресованы какому-то русскоязычному туристу, и грузин, произнесший их, подбирал слова, вспоминая полузабытый язык.
«Извини, я нечаянно», – отвечает тот.
«Вижу, что нечаянно. Но все-таки».
Вдруг толпа начинает шуметь.
Грузины громко покрикивают, смеются и с уханьем напирают на стоящих впереди. Еще два шага, еще одна ступенька…
Расчищая себе дорогу, люди изо всех сил орудуют плечами. Но никаких рук! Толпа настолько миролюбива, насколько вообще может быть миролюбивой толпа.
Перед входом в церковь несколько человек из оцепления ослабляют хватку. (Видимо, это «богатыри Бурдули» – местные жители, выбранные старейшиной для поддержания порядка.) Это стало знаком для новой партии паломников протиснуться внутрь.
Там, в освещенном лампадами и свечами помещении, оказалось довольно просторно. Двое служек направляют верующих: первый человек в шеренге хватает звено цепи, за ним выстраиваются остальные.
Молящиеся, с цепью на плечах, должны описать три круга вокруг колонны с иконой Святого Георгия, прося покровителя о помощи и защите.
Если бы не современное платье паломников, эти люди, место и сам обряд выглядели бы абсолютно средневековыми.
Но самое ветхозаветное зрелище довелось увидеть, выйдя из храма.
Каждый хозяин жертвенного животного (это мог быть баран, овца или даже петух) описывает три круга вокруг церкви, а затем подводит жертву к человеку с ножом.
Последнего зовут Тенгиз Бурдули, и сегодня он выполняет функции главного
По традиции, держа в руке зажженную свечу,
Бережно прикрывая ладонью пламя, он заносит руку со свечой над головой барана, но в ту же секунду сильный порыв ветра гасит огонь.
Ритуал должен быть проведен со всей тщательностью, и
«Кай, кай (хороший, хороший)», – приговаривает хозяин, поглаживая разнервничавшегося питомца.
Наконец Тенгиз Бурдули зажигает свечу и читает молитву:
«Когда зажигаем свечку, мы молимся за хозяина этого животного, молимся, чтобы у этого человека все пошло хорошо. А если из его близких кто-то болен – пусть выздоровеет, а если здоров – пусть держится так, а святой Ломиса пусть присматривает за ним, за семьей и за родными».
Через минуту голова барана катится вниз с горы.
Священник выносит из церкви освященное вино. Черное и белое. В Грузии красное вино не называют «красным» – только черным. Оно и вправду черней и гуще самых густых и крепких европейских вин.
Тенгизу, человеку с ножом, приносят подношения – вино и пироги со сладковатой начинкой.