Алексей Биргер – Заклятие слов (страница 16)

Бурдюков мотнул головой и нахмурился.

— В общем, стал я всю жизнь отца вспоминать. Он ведь, однозначно, секретарем обкома по идеологии был, задолго до Ремзина, между ним и Ремзиным еще и Зубов поработать успел, и Стеценко на этом посту побывал, уж после того, как отца в Москву перевели. А в сороковые годы, точно, отец идеологией заправлял. Всю жизнь потом удивлялся и радовался, как это он до самой смерти усатого удержался, не снятым и не расстрелянным. Я-то и сам с подачи отца карьеру сделал, честно признаю. Это он попросил Ремзина меня взять, а не кого другого, Ремзин и уважил по старой памяти… Ну, дальше-то я сам двигался, собственной башкой и собственными локтями, и в бизнес, вот, вовремя свернул с чиновничьей дороги, и все такое, но, все равно, стартовая площадка у меня была, и я, получается, тоже из тех, кого склоняют, что, мол, из номенклатуры в новые русские прыгнул. Даже странно так думать. Ну, ладно. В общем, поехал я на старую нашу дачу. То есть, она давно не старая, а новая уже, перестроенная с самого основания, но старые вещи там сохранились, и всякие отцовские книжки, всю эту макулатуру идейную, я тоже сохранил. Память, все-таки. Стал копаться там, чихая от пыли, и точно, и журналы эти пожелтевшие нахожу с библиотечными штампами, и речь Жданова, и не в пяти экземплярах, аж в десяти… А заодно, сложил я в машину и полное собрание сочинений Ленина, и Сталина, и том речей Молотова там нашелся, и еще кой-какие книженции, и все это свез в библиотеку. Вот, говорю, все нашел и все возвращаю — с процентами, как положено. А она обрадовалась так, что я даже удивился. Да кто, говорю, всю эту чушь в наши дни читать будет? А она и ответила, что важно все это сохранить, для истории. А этот ворон сидит на ее искалеченной руке и вроде как с одобрением на меня поглядывает…

Бурдюков вздохнул.

— Да, угораздило ж ее с рукой… А ведь какая красавица, а? Хотя я, честно вам признаюсь, побоялся бы за ней ухаживать. Есть в ней что-то этакое… инфернальное, называется, так? А может, просто жесткий характер чувствуется. Мягко стелет, да жестко спать, так говорят? А был у нее муж, был, и, без дураков, очень она его любила. Да вы ж его наверняка знаете! Олег Полубратов, а?

— Полубратов?!

Кто же не знал Полубратова? Он возник на волне «гласности и перестройки», главным редактором одного из самых популярных журналов. Конечно, сообразил я, на журнал тогда подписывалась «вся Москва», как и весь Союз, от Бреста до Камчатки, но считался-то журнал региональным, и выходил он как раз в Квашинске. Почему же тогда, много лет назад, нас не познакомили с местной знаменитостью? И, задумавшись об этом, сразу сообразил: журнал «Варяг» вошел в моду где-то через год-другой после того, как я побывал в этом городе. Да, знакомили нас, знакомили с тогдашним главным редактором главного местного журнала, в то время журнала захолустного и унылого, как я убедился, едва пролистав его страницы. И сам редактор был унылый и поникший, из тех людей, которые будто сразу и родятся стариками. Кажется, в то время он уже собирался на пенсию. Когда журнал загремел «по всей Руси великой», и я стал одним из сотен тысяч жадных его читателей, у меня и в голове не связалось, что это — тот же самый «Варяг». Полубратов печатал то, что прежде было запрещено, но при этом ориентировался и на степень массовой популярности автора. Именно он, насколько помнится, первым тиснул несколько запретных ранее произведений братьев Стругацких, он первым напечатал «Дракулу» и еще два-три знаменитых романов ужасов, и что-то из Лавкрафта в том числе… А какие мощные были статьи по экономике и политике, какие очерки о жизни «глубинки», со смелыми и правильными идеями, как должна развиваться страна!

Прошумев года два или три, журнал заглох, а Полубратов оказался в Москве, главой богатой «издательской группы», гонящей донельзя желтую прессу, от ежедневной до ежемесячной. Издания принадлежащего теперь Полубратову концерна можно увидеть на любом лотке, и названия у них соответствующие. «Кровавая печать», «Храм смерти», «Храм бесстыдства» и так далее. Из тех изданий, про которые расхожая фраза о желтой прессе, что она «делает миллионные тиражи на рассказах о двухголовых младенцах и сплетнях из жизни кинозвезд», прозвучит заведомым преуменьшением…

Сказал бы я, как можно назвать эти издания, да не хочется обижать их читателей.

А с Полубратовым я раза два или три пересекался, да. Сейчас это рыхлый человек с испитым и землистым лицом, и только в каких-то деталях — в постановке плеч, в возникающей иногда и тут же гаснущей резкости движений — угадывается, что когда-то он был подтянутым атлетом, любившим красоваться в телевизоре. Мне думается, он и телевизионных выступлений, ранее им обожаемых, стал избегать из-за того, что ему не хочется, чтобы публика видела его нынешнего. На тех двух-трех писательско-издательских сборищах, где я мог его наблюдать, он держался с большим апломбом, но при этом в глазах его была пустота, и даже больше — такое выражение, будто человек не может не признаться самому себе в собственной смерти, и знает, что все механические движения, совершаемые им по поверхности земли, ничего не меняют. Он мертв, мертв давно и бесповоротно, хотя и продолжает подзаряжать свою пустую оболочку порциями еды и питья, чтобы она более-менее нормально функционировала. Но вместо лиц и пейзажей перед ним проносятся видения того ада, в который он ввергнут, и от которого ему не избавиться во веки веков…

Так значит, он был мужем Татьяны?

— Они развелись? — спросил я.

Бурдюков кивнул.

— Почему? — поинтересовался я.

— Разное говорят, — сказал Бурдюков. — Но что она его погубила, факт. Ты не видел, на ваших там писательских тусовках, во что он превратился? То-то и оно! Это, я скажу, любые деньги отдашь, только бы тебя чаша сия миновала, поповским языком если! Я слышал, он и в Москву сбежал не потому, что его журнал тонуть начал, а потому, что боялся: погубит его Татьяна, если будет оставаться неподалеку от него! Но она, выходит, и на расстоянии его достала… А что между ними произошло, так это тайна. Ремзин что-то знает, обмолвился он как-то. Но Ремзин ни в жизнь не расколется… Нет, ты не подумай, у нее романа с Ремзиным не было. Это бы весь город знал, и это, я тебе скажу, было бы естественно и нормально, в смысле причины для развода. Что-то другое там произошло, и каким-то боком Ремзин к этому оказался причастен.

— И ни единой догадки?..

— Разве что, такая догадка, что Ремзин — тоже масон! — он коротко рассмеялся. — Но про что не знаю, про то базарить не буду. Я лучше про то, что меня касается, доскажу. Так вот, решил я вскоре после этого остальные отцовские книги разобрать. И попалась мне книга про масонов, советского еще издания, совсем давнего. Как и многие, из «Библиотечки пропагандиста», была такая серия, если помните. Я и стал ее перелистывать, из интереса. Ну, я понимаю, такой книжке доверять можно. Это сейчас любое фуфло гонят, и никто не следит, правду печатают или нет, а в советское время к изданию таких книг серьезно подходили, и правду в них писали, так?

Не дождавшись от меня ответа на это неожиданное утверждение, он продолжил.

— В общем, узнал я про жуткие обряды, которые были в некоторых масонских ложах, и узнал, что и Гитлер масоном был, из особой такой ложи, совсем с извращениями, и сам еще составлял эту, как ее, иерархию масонских символов, и одним из главных символов у него получался черный ворон, которого Гитлер называл «Перст Судьбы». Олицетворением того перста судьбы это было, который указывал, что арийцы всем миром править должны… И вот, когда я читал про это, то на окошко чердака, где я книги разбирал, вроде как тень упала. Я оглянулся — ворон этот, Артур, на окошке присел и с этакими знанием и пониманием меня рассматривает. А потом он каркнул: «Вер-рно! Вер-рно!» И улетел. И понял я, что это он со мной соглашался, зная, о чем я читаю. А может, он сам все это и сделал. В смысле, внушил мне, чтобы я поднялся на чердак, и принялся книги разбирать, и открыл нужную ему книгу на нужной странице. И еще поглядеть прилетел, работает его внушение или нет. И тут не поспоришь, он решил приоткрыть мне, однозначно, какие силы за ним и Татьяной стоят, чтобы я не воображал о себе много и не рыпался…

Бурдюков перевел дух.

— В общем, стал я после этого о масонах читать, и чего только не прочел, и понял, что это за организация, покруче любых мафий. И если верно им служишь, то они как угодно тебе помогут, и любым богатством наградят, и в обиду не дадут… Вот я и прошу, помогите мне к ним присоединиться. А если не получится, то хоть вы объясните Татьяне, что я ее от этих КИГлов буду защищать совершенно бескорыстно и из искреннего уважения. А еще, чтобы ей не пришлось обращаться за помощью к таким силам, которые невесть что наворотить могут. А?

— Хорошо, — сказал я. — Я сделаю, что смогу.

— Вот и отлично! — он поднялся. — Тогда, бывайте. Я постараюсь прийти на ваше выступление, если время позволит. Да, и вот вам моя визитка, тут все мои телефоны, вплоть до мобильного, если что…

Он застыл, будто окаменев, пока я убирал визитку, и я оглянулся посмотреть, что же его так потрясло.