Из страны, страны далёкой,
С Волги-матушки широкой,
Ради сладкого труда,
Ради вольности высокой
Собралися мы сюда.
Помним холмы, помним долы,
Наши храмы, наши сёла,
И в краю, краю чужом
Мы пируем пир весёлый
И за родину мы пьём.
Благодетельною силой
С нами немцев подружило
Откровенное вино;
Шумно, пламенно и мило
Мы гуляем заодно.
И с надеждою чудесной
Мы стакан, и полновесный,
Нашей Руси – будь она
Первым царством в поднебесной,
И счастлива и сильна!»
Николай Языков – брату Петру, 23 февраля 1827 года, из Дерпта:
«Я было воз[на]мерился нынешний весь пост пропоститься: первая неделя шла еще хорошо, а вторая, теперешняя, совсем испортилась. Здесь вовсе нечего есть в сем случае, кроме картофеля, картофеля и картофеля; а сия главная потребность гастрономии Немцев и в мясоед уже мне до смерти надоела, хотя приправляется тогда еще кой-чем и скоромным, сохраняя всегда важное право служить основою брашен. Замечу мимоходом, что мне, которого нездоровье происходит единственно от излишества здоровья, мне необходимо впредь, когда буду на свободе и в стране хлебородной, питаться более пищей легкою, куда не принадлежит в тесном смысле картофель, есть вещества кислые и соленые, зане из них образуется менее крови, и так далее. Все это возымеет свое действие во время исполнения моего поэтического плана, о котором ты напрасно думаешь, что он только мечта, игра чувств, фантасмагория!»
Николай Языков – матери, 5 апреля 1827 года, из Дерпта:
«Поздравляю вас с наступившим праздником Светлого Воскресения, любезнейшая Маминька! Здесь он как-то ни то, ни сё. Я говел на Страстной неделе, исповедовался, причастился – и после текущих праздников снова примусь за труды и подвиги духовные. У нас весна стоит прекраснейшая: светло, тепло, даже жарко, тихо и вообще разгульно. К Троице съезжу в Петербург; я было хотел сделать это к Святой, да не возмог; притом же и самые дороги теперь еще не исправе, и езда тряска до крайности.
Вы уже, конечно, переехали в деревню: радуюсь вашей радости; и мне придется с месяц пожить где-нибудь недалеко от Дерпта, на воздухе вольном, для окончания моих дел к экзамену, а в городе здесь и пыльно, и скучно, и жарко во дни жаркие.
Кто у вас губернатором? и каков молодец? Я только слышал, что уже не хохол. Что поделывает ваша мадам и чему учит Катушу? и каково идет ученье? Когда переселюсь вовсе к вам, то и сам могу кой в чем быть учителем Катуши и, верно, сделаю свое дело не хуже всякой наемницы. Всё будет. Когда же будет – Бог знает.
Что поделывает Параша? Она ко мне давно не писала, и я к ней тоже; да ведь это с ея стороны не отговорка: она, верно, знает и чувствует, что мне гораздо любопытнее и нужнее ея письма, чем ей мои.
Прощайте покуда. Христос воскрес! Пора на почту.
Ваш покорнейший сын
Н. Языков
Всех целую».
Николай Языков – матери, 19 мая 1827 года из Дерпта:
«Мой почтенный приятель Татаринов доставил мне очень приятную возможность писать к вам. Примите его, как выходца из краев, где я до сих пор томлюсь и вздыхаю, как человека близкого мне по сердцу, делам и безделью, как ягоду одного поля со мною; обласкайте, угостите в мое воспоминание; он много расскажет вам о моем житье-бытье, о Дерпте вообще – много любопытного, чего бы я и сам не рассказал и чего не может быть в моих письмах потому именно, что язык, чей бы то ни был, всегда откровеннее пера: зане последнее пишет под надзором глаз, которые часто не видят, что язык делает».
Николай Языков – всей семье в Симбирск, 14 сентября 1827 года из Дерпта:
«Татаринов благополучно сюда прибыл и находится такожде. Благодарю за постройку дома – может быть выстроен огромнейший. Слышно, что сад в Языкове и вообще весь быт домашний усовершается. Мила нам добра весть о нашей стороне!»
Из воспоминаний А. Н. Татаринова:
«В конце этого [1828] года посетил Николая Михайловича брат его Александр Михайлович и уговорил его оставить Дерпт. Однако же еще несколько месяцев Ник. Мих. колебался и только летом 1829 года решился уехать. Не знаю, почему он не хотел ехать на Петербург в дилижансе, а отправился на перекладной через Псков. Кажется, Петерсен доказал ему, что будет поэтичнее и народнее скакать на русской тройке. Человек 20 из его товарищей провожали его до Верро, за 60 верст. Там целый день пировали мы на чистом воздухе и выпили огромное количество горского, ибо Ник. Мих. непременно желал, чтобы на его проводах пили только русское вино. Возвращаясь из Верро в большой чухонской фуре, покрытой холстом, мы во всю дорогу пели одну только прощальную песнь Языкова. Многие плакали, и если кто-нибудь из нас затягивал что-либо другое, то тотчас же прерывали его, и снова раздавался грустный напев:
В последний раз приволье жизни братской…»
Николай Языков – брату Александру, 27 мая 1828 года, из Дерпта:
«Ты прав, мой брат, давно пора
Проститься мне с ученым краем,
Где мы ленимся да зеваем,
Где веселится Немчура!
Я помню, здесь надежда славы
Меня пророком назвала,
Мне буйной младости забавы
Во блеск живой и величавый
Она волшебно облекла;
Здесь мне пленительно светила
Любовь, звезда счастливых дней,
И поэтическая сила
Огнем могущественным била
Из глубины души моей!
И где ж она и все былое?
Теперь, в томительном покое
Текут мои немые дни:
Несносно-тяжки мне они —
Сии подарки жизни шумной,
Летучей, пьяной, удалой,
Высокоумной, полоумной,
Вольнолюбивой и пустой!
Сии широкие досуги,
Где празднословящие други,
Нещадные, как божий гнев,
Кипят и губят, яко пруги, 
