Алексей Биргер – Николай Языков: биография поэта (страница 37)

И прозелит журнальной славы, Как тороватому царю За чин почетный благодарен Его не стоящий боярин, Так я тебя благодарю. Бог весть, что в мире ожидает Мои стихи, что буду я На темном поле бытия, Куда неопытность моя Меня зачем-то порывает; Но будь, что будет – не боюсь; В бытописаньи русских муз Меня твое благоволенье Предаст в другое поколенье, И сталь плешивого косца, Всему ужасная, не скосит Тобой хранимого певца. Так камень с низменных полей Носитель Зевсовых огней, Играя, на гору заносит.

(Да, кстати, в данном случае не надо плохого думать: вместо точек читается «И дерптских дев и дерптских вин», а не то, что может кому-нибудь в голову прийти.)

Пушкин откликается, едва получив послание. В марте 1825 года, в письме к Вульфу:

«Обнимаю Вас братски. Также и Языкова, – послание его и чувствительная Элегия – прелесть – в послании, после тобой хранимого певца, стих пропущен. А стих Языкова мне дорог. Перешлите мне его.» (То есть, переписывая стихи набело, Языков потерял строку «Так камень с низменных полей».)

Но пройдет еще больше года, прежде чем Языков пустится вместе с Вульфом в его родное Тригорское, а дни они будут в основном проводить у Пушкина, в соседнем Михайловском.

Задержки обусловливаются разными причинами. Если сперва Языков боится встречи с Пушкиным, боится разочарования – столько ему наговорили, что Пушкин как человек… гм… не совсем хорош, хотя как поэт бесподобен, что Языков почти шарахается от приглашения, и 20 февраля 1825 года (едва отправив ответное послание Пушкину) пишет брату Петру:

«Пушкин живет теперь верст за 200 отсюда, за Псковом; он меня зовет к себе – не знаю, что отвечать на это:

Ведь с ними вязаться Лишь грех, суета».

Убеждения Вульфа и Дельвига сперва не действуют: ведь они друзья Пушкина, они пристрастны, а вот «объективные» люди – Воейков, Рылеев и прочие – не станут зря предупреждать, что дружбу с Пушкиным лучше не водить.

Потом убеждения близких Пушкину людей берут верх, но тут Языков умудряется в очередной раз подсесть без копейки, и раз за разом повторяет братьям, в последний раз – в письме от 9 июня 1826 года: «Я жду денег, чтоб отправиться к Пушкину; уже вам было писано об этом».

Деньги наконец прибывают – но в целом задержка получается больше, чем в год.

За этот год время изменилось, драматически и навсегда. Почти закончено следствие по делу декабристов, считанные дни до суда и до смертного приговора пятерым, включая Рылеева. Для Языкова это тяжелейший удар. А тут и его любовь к Воейковой переживает очередное тяжелое испытание, отзвук которого находим в стихотворении начала апреля 1825 года:

Напрасно я любви Светланы Надежно, пламенно искал, Напрасно пьяный* и непьяный Ее хвалил, ее певал. Я понял ветреность прекрасной, Пустые взгляды и слова — Во мне утихнул жар опасный, И не кружится голова! И сердце вольность сохранило, За холод холодом плачу; Она res publica, мой милый, Я с ней бороться не хочу!

К звездочке (*) следует примечание самого Языкова: «Быль».

Страдания обманутого доверия (пожалуй, больше стоит говорить о обманутом доверии, а не о обманутой любви; сам Языков признает, что в этой любви немало «притворства» и чисто литературного культа прекрасной дамы; мы видели, что, обозначая приверженцев такой романтической любви, он пишет «труба дур» – раздельно) находят отражение и в следующем после этого коротком, но невероятно емком стихотворении «Молитва»:

Молю святое провиденье: Оставь мне тягостные дни, Но дай железное терпенье, Но сердце мне окамени. Пусть, неизменен, жизни новой Приду к таинственным вратам, Как Волги вал белоголовой Доходит целый к берегам!

Эх, хочется воскликнуть, знал бы тогда Языков, о чем молит! Тягостные дни были ему не то, что оставлены, а отгружены с лихвой, с погоном и походом. Чтò страдания из-за действительного или мнимого предательства прекрасной дамы твоей поэзии (тем более, он и сам понимает и соглашается, что в этой «любви» он не истинный поэт, а «труба дур» – но все равно сохранение образа чистой несчастной любви ему психологически важно) рядом с крушением целого мира, виселицей для твоего ближайшего друга, наставника и опоры, а там и тяжелейшей болезнью, которая на аркане, с нарастающей скоростью, потянет к могиле. Не зря вырвется у Языкова в конце 1825 года:

…Предвижу царство пустоты И прозаические годы… …Жестоки наши времена, На троне глупость боевая! Прощай, поэзия святая, И здравствуй, рабства тишина!

Впрочем, можно спохватиться, и главное-то моление исполнилось – целым и целостным дошел к берегам и таинственным вратам жизни новой, пережил такие этапы воскресения души, о которых многие могут только мечтать… Да, но какой ценой… Кто-нибудь скажет: любая цена ничтожна, если ей уплачено за пребывание в обителях небесных. А что взыскание цены было тяжелым – значит, не зря, надобно было ради полноты искупления… Оставим пока эту тему и вернемся в 1826 год.

Языков проводит время с Пушкиным в Тригорском и Михайловском с 15 июня по 17 июля 1826 года. 17 июля Пушкин едет с Языковым проводить его до Пскова, а заодно еще раз похлопотать о своих делах (выезда за границу или в одну из столиц для лечения аневризмы), и окончательно они расстаются 19 июля, Пушкин возвращается в Михайловское, а Языков следует в Дерпт.

Как раз перед расставанием они узнают известие, пришедшее в этот день в канцелярию псковского губернатора Адеркаса, что казнь пятерых декабристов все-таки состоялась.

С каким сердцем они расставались?..