Алексей Биргер – Ключи от бездны (страница 13)

Так Высик добрался до нижней аллеи поселка, до дачи номер пятьдесят восемь.

На лужайке перед домом обнаженный по пояс мужик колол дрова. Он был в летах — за пятьдесят ему перевалило уж точно — но сколочен на диво здорово. Мускулы у него вздувались, когда он без видимых усилий заносил над головой и опускал здоровенный колун: крак!.. крак!.. — и березовое полено чуть ли не в два обхвата разлеталось на ровные четвертинки или осьмушки. Если бы не седые волосы и не морщины, его вполне можно было бы принять за юношу — такого он был сложения.

— Доброе утро! — крикнул ему Высик из-за калитки. — Хозяева дома?

Мужик положил колун, вытер руки о потрепанные армейские штаны, заправленные в не менее потертые сапоги, и отозвался:

— Я хозяин! А что?

— Вы? — переспросил Высик. — А кто вы, простите, будете?

— Я? Платон Петрович. Да вы заходите, заходите. Вижу, вы из милиции. Случилось что?

— Случилось. — Высик зашел на участок. — Я — Высик Сергей Матвеевич, начальник здешней милиции. Вот, выясняю, не было ли у кого гостя два дня назад, такого гостя, который припозднился и ушел только к ночной электричке…

— А поконкретней нельзя? — спросил мужик.

— Почему, можно. Вашего возраста человек. Может, чуть постарше. Худой, высокий.

— Стряслось что-нибудь с этим гостем?

— Так у вас он был? — сразу спросил Высик.

— Нет, не был. Просто интересно. Я, знаете, от природы любопытный. Или тут какая-то служебная тайна?

— Никакой тайны, — ответил Высик. — Убили его недалеко от поселка. На бандитский нож нарвался, в глухой час ночи.

— Вот те на! А почему вы решили, что он шел с одной из наших дач?

— Все данные указывают на это, — обтекаемо ответил Высик. — Так вы не знаете этого человека? Или, может, замечали кого-нибудь похожего?

Платон Петрович, задумавшись, покачивал головой.

— Вряд ли смогу вам помочь. Хотя… Юра! — позвал он.

Из дома на веранду вышел второй мужик. Чуть помоложе первого, в черных брюках и белой рубашке с закатанными рукавами.

— Что, Платон Петрович? — спросил он.

— Юра, ты никаких ночных гостей два дня назад в поселке не замечал? Человека, понимаешь, убили. Ножом зарезали.

Мужик, которого звали Юрой, спустился по ступенькам веранды и подошел к Платону Петровичу и Высику. Был он худ и прям, и во всей его фигуре ощущалась та жесткость, которая чаще всего говорит о неуступчивости и о закрытом характере. И взгляд у него был такой же жесткий. Впрочем, Высику в этом взгляде померещились легкие огоньки иронии — той иронии, которая отлично умеет маскироваться под угрюмость или равнодушие, а на самом деле свидетельствует о том, что человек не лишен теплоты, хотя не всякому дано растопить лед, за которым эта теплота таится.

— Жуткое дело! — сказал он. — Но откуда же мне было что-то видеть? Я весь вечер с вами вместе сидел за нашими расчетами.

— Ну, я подумал, ты мог что-нибудь заметить, пока шел ко мне от своей дачи.

— Нет, — твердо ответил Юра. — Было совершенно безлюдно.

— Жаль, — вздохнул Платон Петрович. — Мне-то подумалось, мы сумеем чем-нибудь помочь товарищу лейтенанту.

— Мне тоже жаль, — сказал его приятель. — Но я извиняюсь, мне нужно проверить маринад.

Он направился в дом, а Платон Петрович крикнул ему вслед:

— Робу надень! И рукава закатай! Белую рубашку заляпаешь — потом никакая прачка не отстирает!

— Обязательно, — ответил Юра и исчез в доме.

Платон Петрович подмигнул Высику:

— Юрка Буравников — один из лучших моих учеников. К приготовлению маринада для шашлыка подходит с химической точностью. Вот только пижонит, как многие молодые люди. Даже на даче, понимаешь, должен себя блюсти. Или в крови у него это?.. Я тоже могу при случае и смокинг носить по всем правилам, и галстук бабочкой, но… Знаете, как Резерфорд говорил? «Ученый, который приходит в лабораторию в своем лучшем костюме, никогда ничего не добьется, потому что будет слишком бояться испачкаться во время экспериментов». Кто такой Резерфорд, знаете?

— Слыхал, — ответил Высик.

— Ну да, разумеется, слыхали. Впрочем, нет правил без исключений. Науке известны великие ученые, у которых душа была не на месте и все валилось из рук, если они приступали к экспериментам без должной торжественности, без белой рубашки с золотыми запонками и всего прилагающегося. Юрка, похоже, из таких…

— Сколько же ему лет? — полюбопытствовал Высик.

— Немного. Пятьдесят три. Для ученого — самый возраст расцвета.

— Угу, — кивнул Высик.

— А вам-то сколько лет? — поинтересовался Платон Петрович.

— Тридцать, — ответил Высик.

— Совсем молоды еще… Фронтовик?

— Фронтовик. — И, не дожидаясь дальнейших вопросов, Высик добавил: — Конная разведка.

— Ишь ты! — восхитился Платон Петрович. — Теперь понятно, почему вас начальником милиции к нам поставили. — Он поглядел на дрова, взял колун, потом опять повернулся к Высику и, поставив колун и опираясь на него обеими руками, сказал:

— А интересно было бы вас послушать. Я, знаете, необычных людей люблю. Может, присоединитесь к нашему шашлыку? Мы начнем его жарить часа через три-четыре, когда как следует промаринуется.

— Да никакой я не необычный, — ответил Высик. — И стеснять вас не хочу. У вас своя компания, свои разговоры…

— Бросьте, какая компания, я да Юрка! И нисколько вы нас не стесните. А шашлык из академического мяса… из мяса академиков! — Платон Петрович ухмыльнулся. — Полуфабрикат «Шашлык по-московски», фасовкой по двести пятьдесят граммов, академпаек из спецотдела «Елисеевского», разрешалось взять не более четырех упаковок на одно академическое рыло. Можете запросто, сосчитать, что на нас с Юркой пришлось два кило. Два кило шашлыка — это же красота! Красота, которой необходимо поделиться с ближним. Вдвоем уминать целых два кило — это грех. А?

Высик не мог сдержать улыбку.

— Хорошо, — сказал он. — Обязательно буду.

— Вот и отлично! Сейчас у нас сколько времени? Полвторого? Давайте к пяти.

— Непременно, — заверил Высик. — Не опоздаю.

Но когда он зашагал назад к выходу из поселка, улыбка с его лица сошла.

— Ну и дела, — пробормотал он, покачивая головой. — Ну и дела…

Было ясно, что Платон Петрович и Юра Буравников не так просты, как кажутся. И пайки у них по высшему разряду, и Резерфорда упоминают запросто… Да еще если учесть, что Буравникова, получающего академический паек высшей категории, Платон Петрович называет своим учеником, относясь к нему чуть ли не как к зеленому юнцу.

И еще кое-что…

Высик остановился у сторожки и спросил у сторожа:

— На пятьдесят восьмой даче кто проживает?

— Ну как же! — ответил сторож. — Академик Слипченко, Платон Петрович, известнейший ученый. Неужели не слыхали?

— Как же, как же! — отозвался Высик. Про академика Слип-ченко он читал в газетах, когда тот получил Сталинскую премию. — А Буравников? У него на участке был некто Буравников, его друг и, похоже, ученик.

— Так Юрий Михалыч — тоже академик, — сказал сторож. — Дружат они… А что такое?

— Да разговорился с ними, они на шашлык вечерком пригласили, — объяснил Высик.

— Ну, это вам повезло. Большая честь. Такие люди!.. Небось, Платон Петрович пригласил? — деловито спросил сторож.

— Точно, он.

— Я так и подумал. Платон Петрович — он простой. Он даже, знаете, местным детям конфеты раздает, когда гуляет. И вообще, с любым может разговориться, безо всяких. Вот Юрий Михалыч совсем другой. С таким строгим видом всегда ходит — не подступись.

— Вроде аристократа?

— Вот, вот. Самый что ни на есть аристократ. Вы бы видели, как он папиросу держит, когда курит! — Сторож попробовал изобразить, и Высик понял, что он хочет сказать. Да, жест, пусть и не в самом удачном воспроизведении, достаточно красноречиво говорил о характере Юры Буравникова. — Слипченко все в округе «дед» зовут, а Буравникова — только по имени и отчеству, а если не по имени и отчеству, то «штучка» его кличут. И за ним тоже черная машина приходит, как и за Слипченко, его тоже возят в Москву и привозят назад. А еще говорят, — сторож опять понизил голос, — что к ним обоим на дачи проведут отдельные телефоны. Уже приезжали связисты в форме, глядели, как будет удобней вести телефонные линии.

Пока что телефон был только один на весь дачный поселок — в сторожке. В летний сезон, когда народу в поселке было много, к телефону выстраивалась целая очередь, особенно вечерами.