Алексей Белянинов – Неподвижная земля (страница 42)

— Мне? Конечно, нужен… Но сейчас ты свободен… Капитан, этих троих, надо подбросить до станции и — поездом — к нам… Мы с вами полетим сегодня вместе. Можете понадобиться для следствия. А тебе желаю успеха, лейтенант. — Он крепко стиснул Воронову руку, хлопнул его по плечу и добавил совершенно непонятную фразу: — Бремя — и по силам, и по возрасту…

Когда лейтенант вышел, Каиргалиев снова полистал папку, лежавшую перед ним на столе.

— Да… Вот Арсланбек… Не думал я, что когда-нибудь придется встретиться.

— Сейчас он для нас гораздо важнее как Жетибай, — сказал Андреев. — До нашего отлета надо еще побеседовать. Не с ним, он пока будет молчать. С этими двумя — с Нуралы и Халлыназаром. Особенно с Нуралы.

— Но они могут и не знать — могли до времени не знать, что выходили на мост.

— Думаю, знают…

Подполковник достал из планшетки карту, развернул ее на каиргалиевском столе и тщательно обвел кружком небольшой крестик на колодце Шохай-Кудук.

На улице было совсем светло.

Когда-то, той зимой еще, при расставании со своей девушкой, Воронов с горечью думал, что Катя наконец добилась своего и едет медсестрой в полевой санбат, на переднюю линию, его же отзывают в тихие, как до войны, пески, где он будет гоняться за ветром.

Они познакомились в подмосковном прифронтовом городе, где полк Воронова был на переформировке, и Катя сперва не хотела ни за что с ним встречаться. Она говорила — не надо, чтобы в такое время, время потерь, кто-то становился тебе дорог. Слава богу, ему удалось ее убедить, что это сплошная чушь…

Может быть, впрочем, доля правды в ее словах была, потому что ему сейчас томительно хотелось увидеть ее, а уж если это невозможно, то хотя бы получить письмо. Жаль, что ей нельзя написать, как у них все было…

Он свернул на площадь — к почте, поднялся по трухлявым ступенькам, вошел в несветлую комнату.

— Что у вас с головой, Толя? — поднялась ему навстречу из-за перегородки Галина Петровна. — Почему повязка?

— Задело… И не пулей, не пулей, а камнем.

— Что же вы — камнями, что ли, друг в друга швырялись?.. Но я так рада, что все у вас обошлось.

— Что говорить, там не легкое было дело, — согласился он, не вдаваясь в подробности. — Но было — и прошло. А письма?…

— Нет. Центральное бюро молчит. И ваша девушка молчит… Ждите. Наберитесь терпения и ждите. И на мой запрос о Шуре, о моей дочке — помните, я вам рассказывала о ней, — тоже пока никакого ответа. Но я не теряю надежды. Может быть, если не я, она меня найдет. Наверняка — она ведь тоже пишет всюду.

Из соседней комнаты торопливо вышла Акбота.

— Галия-апа… А где то письмо, которое пришло на имя Абдрахмана Жунусова на колодец Каркын? Надо же это письмо передать сыну, Алибаю.

— Конечно. Я сейчас… Я отложила письмо до вашего возвращения.

Она вышла в подсобку, и Акбота быстро сказала Воронову:

— Если Галия-апа говорит о своей Шуре, вы старайтесь говорить о чем-нибудь другом. Шуры нет. Она погибла, когда бомбили их эшелон. Галия-апа сама похоронила дочь. То, что осталось… Но теперь ей кажется, что это была другая девушка — другая в такой же кофте.

Галина Петровна вернулась с маленьким солдатским треугольником и подозрительно посмотрела на Акботу, на Воронова.

— О чем вы здесь, пока меня не было? — спросила она.

Акбота спокойно ответила ей:

— Я говорила лейтенанту, что прочитала письмо. Сын старика Джилкибай, средний его сын, пишет из госпиталя. Пишет, он скоро приедет домой, ему предоставят отпуск для выздоровления. Спрашивает, где будет отец — в Каркыне или на другом колодце.

В дежурке райотдела НКГБ зазвонил телефон.

— Дежурный Гиззатов слушает… Слушаю, товарищ капитан.

Он выглянул в окно — Оразбай сидел у коновязи.

— Старик!.. Иди, начальник зовет.

Они прошли по коридору, и Оразбай перешагнул порог двери, которую перед ним открыл дежурный.

Каиргалиев был один.

— Вы хотели говорить со мной? — спросил он, не называя старика по имени.

— Да, я, Оразбай, отец Касыма, хотел говорить с тобой.

— Я слушаю.

— Мой сын убит. Начальник, отдай мне его тело. Я хочу похоронить его, как принято у нас, — на той земле, где покоится мой отец, а его дед, и отец моего отца…

— Я скажу горькие слова, но других нет. Разве предатель достоин быть похороненным по законам отцов? Им он тоже изменил. Сын должен служить защитой престарелому отцу. А он?

— Горе отцу, если он вынужден заботиться о могиле для своих сыновей, — сказал старик, словно не слышал слов Каиргалиева. — Второй мой сын погиб далеко на фронте, далеко от дома. Но Касым был старший. Я не смогу спокойно встретить срок, назначенный мне аллахом, если не лягу рядом с ним, моим Касымом.

Каиргалиев курил.

— Сделай так, как я прошу, начальник, — настаивал Оразбай. — Поступки человека не всегда в его воле. Ты говоришь — Касым предал. Так пусть всем людям песков его могила напоминает, какая участь ждет предавшего. А для меня это будет могила сына, рядом с которым я лягу, когда настанет мой день.

Каиргалиев наконец решился:

— Есть только одно основание исполнить вашу просьбу… В последние дни Касым, по нашим сведениям, был готов искупить вину. Мы пока точно не знаем, что произошло там, на месте… Но, думаю, Касым хотел перейти на сторону наших. И погиб он от руки фашиста. Вы идите. Я распоряжусь. Уезжайте ночью. Чтобы к утру вас не было в Еке-Утуне.

В дверях старик задержался:

— Начальник!.. Я знаю, ты не веришь в аллаха, но пусть он продлит твои дни и даст тебе благополучие… Омин…

Каиргалиев не ответил.

Ночью на коммутаторе дежурила Акбота. Вызовов и такое позднее время не была, и она стояла у окна.

На улице появился верблюд. Верблюд шагал за пределы поселка, и стоило Акботе увидеть, кто сидит наверху, увидеть навьюченный тюк, и она спрыгнула с подоконника.

— Не подходи, — сказал ей сверху старик. — Его для тебя уже нет. Не подходи к нам!

Она не слушала, шла наперерез, и тогда Оразбай погнал верблюда, и Акбота осталась на улица одна.

Шеген видел все это, но не вмешивался, и когда Акбота заметила его, сидящего с другой стороны крыльца, она сказала:

— Ты не должен приходить.

— Я должен.

— Что ты знаешь! Не ходи к жене предавшего.

— Я тебе этого не говорил.

— Все равно уйди…

Шеген сел на ступеньки крыльца.

А когда солнце только встало, оно блеснуло в отполированной до синевы стали рельсов, которые рассекали пустыню.

Изогнувшись на повороте, протянулся наливной состав. Громыхал он, как громыхает порожняк. Он проделал долгий путь в сторону фронта и теперь возвращался, чтобы снова пуститься в обратную дорогу.

Алибай стоял на тамбурной площадке один. На передней цистерне была заметная надпись мелом: «ТЕХОСМОТР 9/IX/42».

— Что я скажу Джилкибаю, когда он приедет к нам у отпуск? — крикнул Алибай.

Состав продолжал пересчитывать стыки рельсов, а в самой голове шел обычный товарный вагон. У раздвинутой двери с оружием в руках сидели бойцы охраны. А дальше — в глубине, на нарах: Жетибай, Халлыназар, Нуралы. В дверь им было видно, как бесконечно мелькают придорожные барханы, усеянные правильными квадратами защитных насаждений. И внезапно — в нежарком утреннем солнце — блеснула большая неспокойная река.

Состав громыхал через мост — его переплеты крест-на-крест разлиновывали безоблачное южное небо.

Жетибай словно не видел ничего этого.

Зато Алибай в тамбуре, когда пролеты кончились, стал одной ногой на ступеньку и, держась за поручни, смотрел назад — на реку и на мост.

Часовой там перегнулся через перила и взглянул вниз, где вскипала у быков быстрая мутная вода.