Алексей Белянинов – Неподвижная земля (страница 36)

— Сарсенгали! Не твое дело, какой чай пьет Халлыназар. Зеленый, — ну, и что? Я тоже иногда завариваю зеленый.

Пока они там у колодца таскали воду и поили коней, Жетибаев отвел своего начальника в сторону. Тени нигде не было — какая тень в пустыне, — и они растянулись на песке.

Жетибаев загадочно посмотрел на Жихарева.

— Жихар… я знаю, почему ты иногда завариваешь зеленый чай. Помнишь, мы первый раз встретились с тобой у капитана, у Штольца? Я подумал — где я видал тебя раньше?

— Когда раньше?

— До войны. Думал — и вспомнил. Но не говорил. Капитану не говорил, оберсту не говорил, тебе не говорил.

— Чего же теперь?

— Мы пошли на трудное дело. Может быть… Ты обо мне кое-что знаешь. И ты знай — я тоже про тебя…

Жихарев помолчал, а потом невозмутимо, чтобы Жетибаев не вообразил, будто он испугался, спросил:

— Ну, и откуда ты меня знаешь?

— Слушай… Где я раньше был, что делал — не важно. Важно, что я кочевал в юго-восточных Каракумах, был объездчиком на отгонных пастбищах. Там, туркменские колхозы пасут свои отары, верно?

— Ну, верно…

— Один раз весной в Осман-Кую приезжал председатель — башлык его называют туркмены, — и с башлыком вместе русский зоотехник области… Я зоотехника запомнил, хоть они чай не пили у меня, барана для них я не резал. Торопились они, сразу поехали дальше. Я — запомнил, а зоотехник разве запомнит простого объездчика? Там вода для чая вскипела. Ты какой будешь, а, Жихар?..

— Завари зеленый, — усмехнувшись сказал Жихарев.

— Я тоже буду зеленый. Жарко.

Жетибаев отошел и вернулся с двумя чайниками и пиалами.

— Ладно… — сказал ему Жихарев. — Ты думай про себя что хочешь… И я тоже — про себя, молча. Меня сейчас другое беспокоит — не прошлое, а будущее. Слушай, Жетибай, а если кто-то все же…

Жетибаев отрицательно качнул головой:

— Нет. Мой отец знал. Отец Сарсенгали знал — этот колодец он даже сам укрывал когда-то от чужих глаз… Они умерли, но никому не показали эту дорогу и приметы колодцев. Еще были люди, тоже знали, но их всех взял Азраил[17].

— Хорошо. Пусть. Ну, не знают — где. Но знают, что тайные колодцы остались, и могут свободно прикинуть, где мы с тобой выйдем из песков, где нас ждать.

Жетибаев задумался с пиалой в руке.

— Это могут, — согласился он. — Ничего!.. Пусть сколько хотят прикидывают! Если так думать, они станут ждать нас в Дай-Хаттыне. Да… Там. Если хочешь, начальник, один лишний переход, давай пойдем через Шохай-Кудук?

— Я тебе уже говорил и теперь повторю то же самое — что в этих делах должен полагаться на тебя. На кого же еще?.. Но я тебе верю.

— Веришь?

— Тебе назад ходу нет.

— Почему нет? — заулыбался Жетибаев. — Я знаю в песках такие места… Сто лет буду жить, и никто не найдет, никакой энкаведе. Хочешь, и тебе покажу?

— Ну-у… Такая жизнь не для тебя, ты не прикидывайся. Тебе власти побольше хочется, чем у твоего отца было. Мы с тобой хоть пуда соли не съели, но я тебя понял.

— А казахи соли совсем мало едят! Но ты прав. Я потому пошел к германам. Потому я здесь. Я мог бы в зондеркоманду… Или в лагерную охрану. Но я выбрал самое опасное. Больше опасности — больше почета потом, когда войне будет конец.

— Да… Вон они как прут на Кавказе и под Сталинград подкатываются. А может быть… Однако нам до всего до этого дела нет. У нас свои заботы. Значит, через Шохай-Кудук?

Напоенные кони повеселели.

Надо было снова укрыть колодец. Кто знает — если все обойдется благополучно, он может понадобиться и на обратном пути… Нуралы и Сарсенгали распластали старую кошму на саксауловых палках, засыпали песком и принялись разравнивать песок попоной, снятой с лошади.

X

Шохай-Кудук — это был небольшой колодец.

Деревянная колода совсем рассохлась с тех пор, как ее наполняли в последний раз. Неподалеку стояли мазанки, обычно пустовавшие летом и сейчас — ранней осенью.

Здесь никого не было.

Только в проеме окна сидел большой домашний кот — дымчатый и полосатый, под стать диким, и старательно умывался. Но что-то заставило его насторожиться. Кот спрыгнул, побежал на согнутых лапах и укрылся под колодой.

А вокруг лежали те же безмолвные пески.

И все же кот не случайно кинулся в безопасное место.

Он различил, очевидно, подозрительный запах или звук — не мог же он увидеть того, кто в сильный бинокль рассматривал Шохай-Кудук из укрытия на вершине соседнего бархана.

В бинокль хорошо были видны и все четыре мазанки, и колодец, и кот — как он высовывал из-под колоды усатую морду, но от природной недоверчивости тут же прятался.

Тот, кто держал бинокль у глаз, особенно пристально рассматривал песок. После того как чабаны весной откочевали отсюда, много раз были ветры. А новых следов не было. И возле колодца, и возле жилых помещений узоры песка оставались нетронутыми.

Шеген убрал от глаз бинокль и спустился вниз — к Досымжану, который ожидал его возле подошвы бархана с лошадьми.

— Пусто. Никого там нет, кроме жирного кота. И, похоже, никто не проходил…

— Я боюсь, — признался Досымжан, видно, это его мучило, и он решил поделиться с Шегеном. — Зачем я сказал лейтенанту о Шохай-Кудуке? А вдруг они в самом деле пойдут через Дай-Хаттын? Подумают, что мы их там не будем ждать, раз это ближе всего. А еще могут — через Тынысбай.

— Нет, — не согласился с его доводами Шеген, — Дай-Хаттын ближе всего на их пути. Удобнее всего выходить им через Дай-Хаттын… Ты правильно предупредил лейтенанта: Жетибай поймет, Жетибай выберет другую дорогу.

— А вдруг они минуют Шохай-Кудук? И тогда сержант скажет — я нарочно… И лейтенант так подумает…

— Перестань, Досымжан! Если б тебе не верили, был бы ты сейчас с нами? Отпустили бы тебя в пески? Дали бы оружие?.. Дали бы коня?

Разговор они продолжали уже верха́ми. В барханах за Шохай-Кудуком их поджидали лейтенант и Николай Кареев.

Шеген спешился.

— Наверно, мы их опередили, — сказал он. — В Шохай-Кудуке ни души нет и не видно, что недавно кто-то был. Если запас у них есть, запас воды, Жетибай пройдет немного в стороне от колодца поздно ночью или на рассвете.

Лейтенант хотел что-то еще у него спросить, высказать какие-то свои соображения, но тут скорой рысью подъехал встревоженный сержант.

— Алибая не было? — спросил он, не успев еще сдержать коня.

— Алибая? Нет… — тоже забеспокоился Воронов.

— Я оставил его у бархана. Велел наблюдать и ждать. Сам проехал дальше. Вернулся — его нет. А там дальше такыр, по следу не найдешь!

— Надо искать, — сказал Шеген.

Алибай — вопреки приказу ждать и вопреки своему обещанию безоговорочно слушаться — ехал один в барханах и настороженно осматривался по сторонам, вглядывался в песок, прислушивался…

— Сержан говорил: если не ты, так другие поймают их… А я не хочу, чтобы другие. Я хочу, чтобы мы.

Он продолжал ехать шагом и даже не успел пустить в ход ружье, когда прямо на него из-за бархана выехал чужой всадник, тоже в военной форме, и он мгновенно узнал того, с кем в Каркыне, как со знакомым, разговаривал отец.

Касым тоже узнал.

— О алла! Парень, это не я, не я…

Он резко рванул пегого и, так же неожиданно, как появился, исчез за барханом. Алибай послал своего коня за ним, но Касыма уже не было, след уводил за соседний бархан, и первый порыв прошел… Алибай остановился.

— Нельзя, — сказал он вслух и повторил: — Нельзя, нельзя, нельзя, нельзя!

Он погнал коня обратно по своему следу и издали заметил сержанта, и сержант заметил его.

— Камчой бы тебя!.. — начал тот сердито, когда они съехались, но оборвал и спросил: — Что?

— Да, да! Я встретил… Кого отец звал — Касым.