Алексей Белянинов – Неподвижная земля (страница 21)
Бочкарев приехал в Петровск-Кавказский из Баладжар — это станция возле Баку. Поначалу к нему присматривались. Так, об операции с теми вагонами, которые загнали в тупик и спокойно, без помех, разгрузили пулеметы и другое оружие, Бочкареву не было известно. Но постепенно его стали приближать к делам. Кое-кого он знал по Баладжарам. И сам внушал доверие — мужественным, открытым лицом, казался надежным товарищем. Помог им несколько раз. Звали его вообще-то Александр, но свое имя он не любил, на него не откликался, ему нравилось — Борис.
То, что он парень видный, заметили не одни подпольщики… Женщинам это тоже бросалось в глаза. В конце концов он выбрал себе постоянную. Она работала кастеляншей и — это выяснилось слишком поздно — в контрразведке тоже. Втянула и Бориса. Про него полковник, успокаивая начальство, писал в рапорте, что у него среди подпольщиков появился свой человек, так что все будет в порядке.
Насчет решающего их собрания Борис донес, что оно состоится у Федосеева, как намечалось поначалу. Потому-то там, под видом обычного учения, и рыскал днем военный отряд, из-за чего Соловцов и Колышкин назначили собрание у Сидоровых. Борис уже не успел сообщить, что место встречи перенесено.
Операция прошла успешно, и потому, очевидно, начальство посчитало, что нет больше смысла темнить с Борисом. Тем более — ему удалось сослужить еще одну важную службу.
Вскоре после того, как подпольная группа была арестована, из Астрахани снова прибыл Соколовский. Он к тому времени стал постоянным связным между Кировым и Петровском. Его знали подпольщики и партизаны, он знал их вожаков и командиров горских отрядов… В этот раз Соколовскому надо было по делам в Темир-Хан-Шуру, для встречи с представителями партизанского штаба. Он сидел в парикмахерской, брился, и тут, на беду, в широкое витринное окно его увидел Бочкарев, который тоже разъезжал в эти дни с соглядатайскими поручениями. А Бочкарев знал Соколовского.
Сидел Соколовский в той же тюрьме в Петровске. Проходя мимо камеры Калиновского, пожал плечами, как бы говоря: что поделаешь, не повезло… Его повесили у тюремных ворот и долго не снимали, все подпольщики видели его, когда их водили на допросы.
Судили их, — дом и сейчас стоит в начале улицы Дахадаева, чуть повыше магазина электротоваров, — военно-полевым судом 15 февраля 1920 года. Главным свидетелем обвинения выступал Бочкарев. Тридцать восемь человек были приговорены к смертной казни. Смертники сидели в 37-й и 38-й камерах. В двери упирались стволы пулеметов. Среди охранников был вольноопределяющийся — товарищ Калиновского по школе, тоже ученик покойного Николая Ивановича Ротенко. Вольноопределяющийся подходил к смотровому окошечку, подзывал, хотел поговорить. О чем?.. Им, разделенным этой дверью, говорить было не о чем.
На следующий день начались волнения среди рабочих-железнодорожников, на фабрике «Каспийская мануфактура». Поздно вечером домой к матери Калиновского пробрался командир одного из партизанских отрядов — Гавриленко. Он велел, пусть она утром идет к генералу Рудневу с предупреждением: если казнь состоится, то уничтожению будут подлежать не только все офицеры гарнизона, но и члены их семей. Пусть еще особо скажет, что это не пустая угроза!
Она пошла и передала. Руднев слушал ее внимательно. Он выгнал из кабинета ретивого подполковника, который настаивал — арестовать женщину и добиться от нее показаний о связях с партизанами. А потом они остались вдвоем, и Руднев сообщил ей и просил передать дальше, что приведение приговора в исполнение приостановлено и, очевидно, главнокомандующий во Владикавказе примет решение о помиловании и замене смертной казни ссылкой. И еще, в самом конце разговора, он сказал: «Я хотел бы, чтобы так же поступили со мной в том случае, если судьба переменится».
А Калиновский в камере в эти часы ожидания вспоминал, как принял в Грозном смерть Николай Иванович. Его подвели последним, пятнадцатым. Даже одного из присутствовавших офицеров поразило мужество, с каким он держался, достоинство, которого он не утратил… Калиновский ясно представлял по этому рассказу, как Николай Иванович выкурил папиросу, заломив привычным образом картонный мундштук, как он сказал недрогнувшим голосом: «Я готов» — и попросил отстранять палача, сам залез на скамью, сам набросил петлю.
Калиновский был уверен, что не посрамит своего учителя. В свой смертный час. И сумеет держаться перед строем френчей. Говорят, будут не вешать, а расстреляют.
17 февраля вечером не было известно, утвержден приговор Деникиным или не утвержден. В тюрьму ворвалось несколько пьяных офицеров-контрразведчиков. Они схватили двенадцать заключенных — тех, кого считали вожаками подполья, вывели их за стены тюрьмы и тут же, неподалеку, расстреляли. Михаила Михайловича Колышкина выносили на руках, ходить он после долгодневных побоев не мог. Он был брошен в яму живым и закопан со всеми остальными. Расстреляли в числе двенадцати и Марию Ладонкину — ненадолго пережила она своего квартиранта Соколовского.
В тюрьме был слышен ружейный залп. И все ждали своей очереди, и особенно это напряжение возросло, когда — это тоже было слышно — снова раскрылись громоздкие тюремные ворота, все в камере кинулись на прощание пожимать друг другу руки, сжимали друг друга в последних объятиях…
Двери камер 87-й и 38-й с протяжным стоком распахнулись… Появился начальник тюрьмы, с ним — несколько военных. В их присутствии прокурор зачитал решение о замене смертной казни пожизненной каторгой и ссылкой в Закаспийский край.
Один документ тех лет. Правда, этот приговор Кавказского военно-окружного суда касается не Калиновского и его товарищей, а другого человека, с которым я встречался в Махачкале, да и вынесен он по другому делу.
Тем не менее стоит его привести:
«Приговором названного суда, состоявшимся 31 июля 1919 г. и утвержденным 1 августа 1919 г., определено:
арестанта ГЕОРГИЯ УЦЕХО, по применении и постановлению того же суда от 17 августа 1919 г., к нему приказа Главнокомандующего за № 1226 за 1919 г. за преступление, предусмотренное 2 п. 108 ст. Уг. Улож. по редакции прик. Доброармии 1918 г. с применением ст. 139 Ул. о нак. угол., а именно: за службу, несенную им в большевистской Армии, деятельность которой была направлена во вред Доброармии, и за избиение и расстрел прапорщика Тимофеева, лишить всех прав состояния и отдать в каторжные работы сроком на 13 лет 4 мес.
Срок наказания исчислять с 6 июля 1919 г.
I). Смертная казнь, ввиду несовершеннолетия УЦЕХО, заменена ему, на основании ст. 139 Ул. о нак., каторгою на 20 лет, каковой срок по применении к нему того же суда от 17 августа, приказа № 1223 сократить на 1/3, т. е. До 13 л. 4 мес.».
И в письменном отношении Дагестанского областного тюремного инспектора на имя начальника Петровской тюрьмы, датированном 19 декабря того же 1919 года, требовалось донести ему до сведения о переводе арестанта в другое место, а также — впоследствии — об отбытии им срока наказания.
Одних — пожизненно… Другого — на 13 лет и 4 месяца. Соответствующие параграфы и статьи уложения о наказаниях. Для того, очевидно, чтобы доказать и убедить: главнокомандующий генерал Деникин представляет власть не только твердую, но и законную. И ее, этой власти, хватит надолго…
Слухи в Петровске, несмотря на отмену смертного приговора, ходили самые мрачные. Заключенных и осужденных по самым различным делам для высылки в Закаспий набиралось 380 человек. И что стоило охране утопить их посреди моря, покосив предварительно из пулеметов. Ведь точно никто не знал, что сталось с теми, кого деникинцы поспешно вывезли морем в январе. Все было окутано тайной, и именно поэтому ничего доброго ждать не приходилось.
Добившись помилования, профсоюзы потребовали, чтобы заключенных до восточного побережья Каспия сопровождала наблюдательная комиссия. В числе пятерых были там Георгий Чернокошкин, учительница Серебрякова, Сазонова Домна Ивановна — первая артистка любительской сцены в клубе Петровска-Кавказского.
Ссыльных принял трюм парохода «Экватор». С ними отправлялись и двое ребят из Центрокаспия, и, очевидно, присутствие моряков, способных вести корабль, породило в горячих головах мысль о захвате судна, ценой любых жертв — с тем чтобы идти на север, в Астрахань, к Кирову.
Домне Ивановне было разрешено посещение трюма, и она по некоторым словечкам, намекам, умолчаниям догадалась, что ребята что-то затевают. Она предупредила Калиновского, и ее предупреждение подействовало: это не риск даже, а чистое безумие, самоубийство. «Если б ты вышел на палубу, то увидел бы — за нами хвостом тянется «Карс». Миноносец… Надо выжить, надо беречь себя для будущего».
Об этом будущем им тайком передали еще в тюрьму: Асхабад занят красными войсками, они продолжают развивать наступление, и недалек тот день, когда будет взят Красноводск.
Однажды получил разрешение спуститься в трюм Жора Чернокошкин. Ему Калиновский и рассказал, с кем в Петровске надо посчитаться, как только придут наши. В первую очередь назвал, конечно, «Бориса» — Бочкарева. Напомнил, чтобы непременно передали в Астрахань, как погиб брат Раскольникова. Ну, может, он не родной брат, зовут же друг друга моряки «братишка»… Может, он назвал Раскольникова, чтобы тому передали.