Алексей Белянинов – Неподвижная земля (страница 20)

С утра в день прилета у меня появились на этот счет смутные подозрения. Уж слишком было бы удобно и хорошо, если бы все совпало. А чтобы слишком хорошо — так не бывает. И потому я тянул. Покидал с берега камешки в солнечное, невзлохмаченное море. На стоянке такси полюбовался ветхозаветным стариком горцем в коричневой каракулевой папахе, который словно сошел со страниц кавказских повестей прошлого века, а занимался вполне современным делом — помогал взрослому внуку, а то и правнуку, пристроить на заднем сиденье машины взятый из ремонта телевизор. Неподалеку, на путях у старого железнодорожного вокзала, тоскуя по дальним пробегам, перекликались маневровые паровозы.

Но — тяни не тяни… К дому почти в конце длинной улицы Дахадаева никакие автобусы не подвозили, и я долго шел пешком, то скрываясь в густой тени деревьев, то попадая на солнцепек.

Открылась на лестничной площадке дверь. Пожилой коренастый мужчина вопросительно посмотрел на не знакомого. И потом, в комнате, он ответил на мой вопрос.

— Форт? Нет. В Форту я никогда не был. Я всю дорогу в Махачкале. Старый железнодорожник. Теперь вот на пенсии… Мне семьдесят два года.

Оправдывалось одно: махачкалинский Калиновский действительно побывал в песках Закаспия с той группой, которую высадили в марте 1920 года километрах в ста ниже по побережью от нынешнего города Шевченко.

Их взяли 31 декабря 1919 года, когда они спешно расходились, выслеженные на конспиративной квартире у Сидоровых — в Петровске-Кавказском, это теперь станция Махачкала-I, в сторону Гудермеса. Поездом увезли в город — Порт-Петровск.

В самую первую ночь, когда их с вокзала пригнали в контрразведку, там в большой общей комнате у стола лежал парень… Избитый до потери человеческого облика. Конвоиры вышли на минуту, и парень торопливо сказал, что он — брат Раскольникова Федора. Раскольников командовал Астраханско-Каспийской флотилией. Тут же конвоиры вернулись, и с ними офицер, и парня потащили за ноги из комнаты, и самое страшное — его тащили, как могут убирать ненужный стул или мешающее кресло, а это — еще был человек… На прощанье он с пола окинул их взглядом, — и была во взгляде надежда, что кто-то, может быть, уцелеет и расскажет о последних его минутах, о его молчании на допросах. Потом откуда-то, наверное, из подвала, послышались приглушенные выстрелы. (Позднее, это — уже в камере, двое ребят из Центрокаспия рассказывали: он был радистом, его взяли во время радиосеанса с Астраханью.)

На допрос к начальнику контрразведки Калиновского привели вторым. В кабинете на полу лежал Михаил Михайлович Колышкин, без сознания, шомпола по нему походили. Из головы текла кровь. Говорили, потом в лазарете фельдшер рубаху с Колышкина снимал с мясом.

«Такая же участь постигла и меня, — писал впоследствии Калиновский в своих воспоминаниях. — В течение нескольких дней меня вызывали на допросы, и каждый день на избитое тело снова ложились следы побоев, но не так-то просто было изменить клятве, ничего они у меня не могли выбить».

Молчать, очевидно, проще, если вообще ничего ты не можешь сказать. А он во многое был посвящен и участвовал почти во всех делах подпольщиков. И приходилось сдерживаться из последних сил, заставлять себя забыть… Забыть, например, о том, как после первого разгрома подполья — в самом начале 1919 года — увезли в Грозный и там повесили руководителя — учителя Ротенко, у которого Калиновский учился в школе, и стало известно, что провалу способствовал начальник депо Нагайцев. На словах он поддерживал стачечный комитет, а сам был связан с контрразведкой. Калиновский и его дружок Саша Кузьмин ходили к Нагайцеву, говорили — надо что-то сделать, чем-то помочь, — но он их прогнал.

Была казнь 4 февраля, и Саша предложил убрать Нагайцева, чтобы другим неповадно было. Вечером они вдвоем забрались в ограду его дома, заглянули в единственное не закрытое ставнями окно. Начальника дома не оказалось. В комнате его жена играла на рояле, и тут же были дети, двое. «С женщинами и детьми мы счеты не сводим», — сказал Саше Калиновский и тут неожиданно заметил, что Саша сорвал кольцо с гранаты… Калиновский изо всех сил сжал его руку и сумел вынуть запал.

Они спрятались на дороге, которая от станции вела к дому, и стали дожидаться самого Нагайцева. Но он появился лишь под утро и не один. С ним шли два офицера и какой-то незнакомый в штатском.

По дороге домой ребята встретили Колышкина, старшего их товарища, которого все тут в Петровске-Кавказском знали и относились к нему с уважением. Он поинтересовался: «Откуда, ребята, в такую рань? Небось все провожали и провожали, никак расстаться не могли?» Они ему в ответ — нет, не провожали, а кое-кого встречали, но сорвалось… Узнав подробности, Колышкин их изрядно изругал, сказал, что за дело надо браться по-другому. И велел послезавтра прийти в дом к печнику Федосееву на Бурунах — это пустынная песчаная местность, за станицей, ближе к морю.

И они пришли…

Когда клацала тяжелым замком дверь камеры и конвойный выкликал его фамилию, надо было стереть в памяти и те дни — он с товарищами пересекал Каспий. На север, к Астрахани… Для встречи с Кировым. Вел их Тимофей Федосеев, заядлый рыбак, мореход, хоть и печник. Он выбрал подчалок получше — большую лодку типа туркменской, с таким же косым парусом. До Астрахани добирались трое суток.

— А кто был с тобой? — спрашивал следователь.

— Я и сам там не был, потому не знаю, что ответить.

А в глазах стояла ночь и то, как они чуть не напоролись на вражеский сторожевой баркас, но, к счастью, в темноте удалось пройти незамеченными, Тимофей ловко прятал лодку между волнами. Забыть, что Тимофей там был. И Елисеев. И брат Сашки Кузьмина — Михаил. И еще Ипполит Пипкин, котельщик.

В Астрахани их сразу прибрали к рукам чекисты, по телефону связались с Кировым, тот велел немедленно доставить петровских к нему. Связь с ними была потеряна, и он не располагал последними сведениями о том, что там происходит.

О расстреле руководителя дагестанского сопротивления — Уллубия Буйнакского — он уже знал. А гибель Ротенко и еще четырнадцати товарищей оказалась для него неожиданной и печальной новостью. Оружием и боеприпасами Реввоенсовет не мог им помочь. Обстановка в самой Астрахани была достаточно сложной. Оружие и боеприпасы надо было добывать дома, на месте. Киров распорядился выделить для них литературу, дать денег побольше — николаевские деньги имели хождение на территориях, занятых деникинцами. Еще — послал с ними своего представителя Соколовского.

Обратно подчалок дошел тоже вполне благополучно. Соколовского в Бурунах укрыли не у Федосеева — чем черт не шутит… Квартира вроде бы пока не привлекла внимания, но… Укрыли его у Марии Ладонкиной, матери шестерых детей, которую пытались уберечь от чрезмерно опасных заданий, на что она сильно обижалась.

— А кто во второй раз переправлял связного в Астрахань? — спрашивал следователь. — И сколько денег он привез? И какие новые инструкции?

Калиновский молчал и думал — откуда они знают? Кто?.. Он перебирал в памяти товарищей. Каждый скорее умрет, чем развяжет язык.

И все же — кто?

А знали контрразведчики и то, чего, казалось бы, знать никак не могли. Интересовались, например, тем случаем, когда была сорвана отправка эшелонов с белогвардейскими отрядами для активных действий против партизан в горах. Пытались выяснить подробности захвата бездокументного вагона с патронами для винтовок — кто же может ответить на это лучше, чем счетчик поездов станции Петровск-Кавказский Иван Калиновский?.. Задавали вопросы, правда, менее уверенные: каким образом были опустошены вагоны — в количестве двадцати одного — с пулеметами и другим вооружением и тоже с патронами…

Но больше всего побоев выпадало на долго заключенных при выявлении обстоятельств, связанных с попыткой захвата власти в Порт-Петровске. Восстание назначили на первые числа января… И ведь это обсуждалось новогодним вечером, когда в комнату вошла внезапно жена хозяина дома Сидорова — Варвара — и сказала, что клуб по соседству окружен войсками и по их двору снуют солдаты и офицеры…

Начали расходиться — быстро и бесшумно. Но окрестные переулки оказались перекрытыми. Патрули задержали почти всех. Только представителям горских партизанских отрядов удалось уйти берегом моря. А Калиновского, Мишу Кузьмина, Пипкина и учителя Соловцова, заменившего Ротенко в школе и на подпольной работе, взяли прямо на квартире. Правда, Соловцов успел проглотить протокол, в котором называлась точная дата восстания — 2 января — и намечалось, что кому поручается для занятия города. Проглотить-то проглотил, но потом вопросы следователи задавали такие, будто они все равно сумели прочитать, что там было написано.

Дом Сидоровых стоял во дворе дистанции участка. Туда вскоре стали приводить и тех, кого задержали на улицах. Среди них и Михаила Колышкина… Была первая ночь в контрразведке, и за ней еще много ночей и дней, пока велось следствие.

После одного из допросов Калиновского под руки, как почетного гостя, вывели в коридор, и он увидел в английском френче, какой носили деникинцы, Бориса, их Бориса… Бочкарева!

Начали вспоминать, сопоставлять, наводить справки — нити на волю, хоть тоненькие, но тянулись. Вспомнили, что во дворе у Сидоровых Бочкарева не оказалось среди задержанных. Но в ту минуту это не показалось подозрительным: кое-кому удалось все же просочиться сквозь окружение — Саше Кузьмину, Жоре Чернокошкину, чей брат Василий был повешен в Грозном после первого провала петровского подполья.