Алексей Барон – Те, кто старше нас (страница 13)
– Зяблики.
– Зяблики?
– Кто же еще. Галлюцинациями не страдаешь?
Я с трудом сохранил невозмутимость.
– Спасибо, нет.
– Точно?
– Слушай, ты почему именно в носках? – тактично спросил я.
– Чтоб не услыхали.
– Кто?
– Да зяблики, черт побери! Туповат же ты спросонок.
Что правда, то правда. Можно было догадаться с первых слов, хоть зяблики и не крокодильчики.
– Парамоша, давай я тебя провожу.
– Шутишь, брат. Я так их ждал.
– Зябликов?
Круклис развеселился.
– О! Мысль забурлила.
Мысль таки да, заметалась. Не имея возможности побриться и почистить зубы, она принялась искать выход.
– К чему спешка, Парамон? Отыщутся твои зяблики. Куда они денутся, если они есть? Совершенно спокойно можно и поспать.
– Ты чудак или притворяешься? – недоуменно спросил Круклис.
– Ни то, ни другое.
– А что?
– Я инвалидизирован материализмом.
– Ты так думаешь? – заинтересовался Круклис.
– Нет, но ты так считаешь.
Круклис покивал.
– Хе-хе, цитируют.
– Угадал?
– Да, похоже. На меня раннего. Улавливаешь?
– Что?
– То, что теперь я поздний.
– А-а.
Зная Парамоново упрямство, я больше не надеялся его увести. Но и роботов вызывать не хотелось. Как-то неловко перед механизмами. Нечего им наблюдать гримасы творцов. Превратное может получиться представление. Ни к чему это.
Оставалось одно, но надежное средство – споить бедолагу окончательно.
Да и сам я был не прочь в ту ночь. Ночь выдавалась с весьма очевидной сумасшедшинкой.
– Заходи, Парамон.
– Зачем? – спросил неонудист.
– Чуток поболтаем.
– О чем?
– Ну… Об искусстве.
– Серж, извини. Ты, конечно, мальчик начитанный…
Тут Круклис сочувственно вздохнул.
– Для своего возраста – даже очень, но видишь ли…
– А мой возраст вас устраивает?
Мы синхронно повернулись. На нас смеющимися глазами смотрела Мод.
Была она в халатике. Домашнем таком, чуть ли не с заплатками.
– Вполне, – сказал Круклис и галантно прикрылся руками.
– Сергея пригласим?
– Отчего нет? Говорю же – смышленый мальчонка.
Я почуял приближение еще одного контрастного душа, но отказаться не смог. Тогда еще не знал способов убийства собственных надежд. Близость Мод обволакивала.
И вот, пугая встречных, мы отправились: я – в пижаме, Мод – в халате, а Круклис – в белых носках, быстро ставших знаменитыми. Беда в том, что время суток на космической станции условно. Иначе говоря, в любой час и в любом месте вы кого-нибудь, да найдете. Причем чем менее подходящее место, тем выше вероятность.
Народ по дороге попадался разный. Беатрис и бровью не повела, Кшиштоф ограничился задумчивым кивком, а вот младотюрки разные…
Где только заводится юность, там исчезает благочестие, давно подмечено. Слышались прысканье, шепотки, долетали отдельные определения вроде «светлого следа в науке» и «чистого разума в голом виде». Часто упоминали великого Архимеда, а также платье некоего короля. В общем, морально-психологический климат экипажа заметно улучшился. Больше, чем от пилюль Зары.
Тернистый путь несколько протрезвил героя, но он мастерски сохранял невозмутимость. Старательно поддерживал беседу о стохастических процессах в квантовой механике, предупредительно поддерживал даму под локоток, дружески приветствовал прохожих, а при необходимости даже беззаботно улыбался. Лишь прибыв на место, попросил простыню, в кою и завернулся. И стал похож на римского патриция в римских же банях.
– Да, пустовато у вас тут, – сказал он хозяйке с большим глубокомыслием.
Действительно, жилище Мод поражало аскетизмом. Стандартный куб пространства с ребром в двадцать семь метров, полагающийся каждому человеку на Гравитоне, тщились заполнить стол, диван, да три кресла.
Большую часть пола занимало круглое окно, прорубленное в космос. В нем переливались россыпи звезд. Где-то в районе Крабовидной туманности над бездной парила то ли низкая кровать, то ли высокий тюфяк с постельными принадлежностями. Поодаль висел одинокий куст роз, к которому протянулась трубка для полива. Если не считать гравистата, этим и ограничивалась обстановка.
Нависшие над головой кубометры придавали каюте вид колодца, в ней гуляло эхо. А ведь в компартменте можно соорудить никак не меньше восьми этажей! У меня мелькнула мысль, что надолго так не устраиваются самые неприхотливые из мужчин, анахореты из анахоретов. Для женщины подобное равнодушие к быту не просто удивительно, оно необъяснимо.
Но каждый человек интересен как раз странностями. А уж этого у Мод хватало. Один фокус с ухомахом чего стоил. После Феликситура я долго к ней не подходил. Не то чтобы внял предостережению, оно как-то мало меня задело – подумаешь, переживания любовные, не мальчик уже, – а по причине невольного трепета. Чувствовал себя в ее присутствии ничуть не менее обнаженным, чем Круклис в описываемом случае.
Но сколь ни трясись, обратить чувства вспять невозможно. Раз возникнув, они принимаются душить порядочного человека без всякой устали и сострадания. Бороться с ними так же бесполезно, как и с боа-констриктором.
Хотел я того, или нет, зараза проникла, монета висела в воздухе. Мне оставалось со сладким замиранием ждать, что выпадет – орел, решка. Ждать, что решит Мод.
Мод решила сварить кофе.
На столе появились грейпфруты, сэндвичи, бутылка коллекционного «Георгия Великыя Армения». Я уже успел подметить, что Мод не обременяла себя избытком вещей. Зато каждая из ее вещей – это уж была вещь. Я даже боялся спросить, сколько лет коньяку. Он не мог не сработать и сработал как надо.
Разговор завертелся. Сначала – ни о чем, потом – о том о сем, а затем, повинуясь тяжкой силе, свернул к Кроносу. Мод проявила к теме неподдельный интерес. Выяснилось, что их с Круклисом взгляды во многом совпадали, а с моими – не очень. Но меня это мало волновало.
Утонув в превосходном кресле, я любовался и помалкивал. Давно мне не бывало так хорошо, уютно, покойно. Я старался не думать о том, что приглашен вынужденно, как третье лицо в неловкой ситуации. Куда больше занимала причина, по которой Мод оказалась у моей каюты столь запросто одетая, что-то же это должно было значить.
Но к определенному выводу так и не пришел. В случайность не верилось, а надеяться было страшно.