Алексей Банный – Ведуньи. Первая. Прозрачный саркофаг (страница 17)

– Пожалуй, я позову официанта… – Рената потянулась к кнопке вызова персонала.

– Слушайте, это что, вот прям так важно? – Ярослав предпринял попытку примирить разошедшихся спорщиков.

– Да. – Коля самым серьезным взглядом посмотрел на друга. – Потому что я в свое время столько по этой теме перечитал, и везде белое.

– Оно черное, я точно знаю! – не унималась Сашка.

– Ты всегда такая упрямая?!

– Я родилась в апреле.

– Ярик, ты слышал?! – Коля допил свой коктейль и снова посмотрел на друга. – Я бы не рисковал брать ее в жены.

– Я родился в ноябре, – с улыбкой ответил Ярослав. – Мне не страшно.

– Я тоже родилась в апреле… – Спокойный голос Ренаты с легкостью пробился через нарастающий шум спора, а ее ремарка вызвала дружный и беззлобный смех у всех, кроме надувшегося от такой несправедливости Коли.

– Кстати, ребята, – спросил Ярослав, когда смех утих, – вы уже дату свадьбы назначили?

– Первое октября. – От такого вопроса Коля заметно повеселел. – Регистрация будет в Тюмени, а потом – в Питер, обустраиваться в семейном гнезде.

– Тебя я жду на торжестве в любом случае, Саша. – Рената произнесла это очень тихо, практически на ухо. – И буду благодарна за поддержку в этот день.

– Я с радостью, – так же тихо ответила Сашка.

Разъехались они уже за полночь, так и не придя к общему мнению ни по одной из теорий, но Сашка все равно была благодарна за этот вечер пусть и довольно рафинированной, но оказавшейся искренней и общительной Ренате, и упрямому, но действительно начитанному Коле, но прежде всего – Ярославу, спонтанно, но мастерски организовавшему этот ужин. И когда внедорожник остановился возле ее подъезда, она отчетливо поняла, что очень не хочет этот вечер заканчивать так, и выходить из машины не спешила, даже несмотря на то, что Ярослав уже успел обойти автомобиль и открыть ей дверцу.

– У тебя потрясающие друзья.

– Друзья всегда потрясающие, если дружба искренняя. – Ярослав оперся на открытую дверцу и подставил лицо теплому ночному ветерку.

– Какие планы на завтра? – Сашка не торопилась закончить разговор.

– Расскажу тебе завтра. – Он с готовностью поддержал эту игру, оставив право инициативы за ней.

Сашка поняла, что сейчас нужно или прощаться, или кидаться в этот омут с головой. Именно сейчас, в эту самую минуту, потому что уже в следующую расслабленный с виду Ярослав примет решение сам. И скорее всего, они оба потом будут об этом решении сожалеть.

– Приготовишь свои фирменные бутерброды на завтрак?

Она постаралась придать голосу самую невинную интонацию, но по улыбке Ярослава поняла, что обмануть его не получилось. Он читал ее душу и мысли не хуже Ассуры.

– У тебя же негде меня положить?

– Мы решим эту проблему, – пообещала Сашка. – К тому же тебе нужно будет завтра что-то отвечать Коле. Мы же не скажем, что ты опять в шаге…

– Значит, тебя разбудит аромат кофе и бутербродов.

– Значит, пошли решать проблему.

Уснуть им удалось только под утро – настолько было жалко терять каждую убегающую в недоступную уже людям бездну прошлого минуту. Так сладко и радостно ей было доверяться его сильным и при этом удивительно нежным рукам. Но вместо долгожданного и несущего отдых сна на Сашку навалился такой безысходный ужас, что все страхи, терзавшие ее последнюю неделю, померкли в сравнении с ним, показались невинной детской шалостью рядом с форменным безумием одиночества и беспомощности.

Она снова оказалась в стеклянной тюрьме, заполненной густым розовым маревом, не позволявшим ни пошевелиться, ни увидеть что-либо за пределами вроде бы прозрачных стен, ни позвать на помощь. Да и некого было звать, снаружи не было ничего, кроме землистой серости молодой, только пробующей простейшую жизнь на вкус планеты, и до первой разумной твари, даже не человека, были бесконечные эоны времени. Ей не дождаться. Ей суждено умереть здесь, в этом плотном розовом аду собственного страха и бессилия.

Сашка чувствовала, как растворяется в этом розовом мареве, теряет саму сущность собственной личности, становясь кем-то еще, сливаясь с памятью и эмоциями существа, которое уже с трудом можно считать человеком. Она сопротивлялась, но напор и возможности ее палача были несопоставимы с ее жалкими попытками вырваться, и она впустила Ассуру в свою душу, слилась с разумом Великой Ведуньи. И даже сквозь сон едва не закричала от открывшейся картины воспоминаний и пережитых эмоций оказавшейся в плену молодой девчонки.

Онемевшее тело оставляло только одну возможность: не мигая смотреть прямо перед собой, где за маревом можно было разглядеть смену дня и ночи, и ту только по изменениям интенсивности света. И на всю обещанную ей тысячу лет ресурса капсулы глаза больше не увидят ничего. Душу охватил даже не ужас, а нечто в тысячи тысяч раз страшнее – ослепляющая, обезоруживающая паника, оставившая только одно желание: вырваться любой ценой, при любой возможности, ценой любых жертв, продать и предать всю цивилизацию, которой она поклялась служить десять лет назад, если найдется сейчас покупатель. Только бы выбраться… И она билась в онемевшем, неподвижном теле, истошно кричала не работавшими голосовыми связками и таращилась немигающими глазами в розовое марево стазис-геля, не думая больше ни о чем, не желая думать, отказываясь принять случившееся. Молила бездушный мир о пощаде и снисхождении, требовала уважения и снова билась о собственное бессилие с поистине маниакальным упрямством.

В этой отчаянной и бесплодной борьбе день проходил за днем, а год за годом. Сколько их прошло, она даже не знала, продолжала отчаянную борьбу до тех пор, пока не кончились силы и не была выпита до капли воля тянуться к жизни. А потом она сдалась, как-то сразу, сделала то, чего до ужаса и сумасшествия боялась, внутренне позволив отчаянию заполнить всю ее сущность. И ничего не случилось.

Отчаяние расплескалось по душе, пропитало каждый ее уголок и просто ушло, оставив после себя только горечь предательства и сожаление о бездарно потраченном времени на бессмысленную борьбу с судьбой. Да, она доверяла Жеклему, как самой себе. Она нарушила этим одну из главнейших заповедей Ведуний и получила закономерную расплату. Теперь душу точит жажда мести, но это не имеет никакого смысла, ей не выбраться из западни живой.

Но тем не менее с ней по-прежнему было ее главное оружие, о котором она так непростительно забыла, поддавшись почти лишившему ее рассудка страху. Оставался отточенный разум Ведуньи, способный на многое, например, на то, чтобы оставаться в сознании, будучи погруженной в обычно отключающем у человека все жизненные функции стазис-геле.

Осознав эту в сущности очень простую мысль, она окончательно успокоилась и сделала то, с чего должна была начать: потянулась к миру, постаралась обнять его, стать с ним единым целым, почувствовать, увидеть окружавшую ее пустошь, услышать ветер, шум волн и плач дождя, принять в себя ярость миллиардов звезд и тягучий покой облаков. Переродиться из испуганной неотвратимостью гибели девчонки в ту, кем пришла в Ойкумену. Стать той, чья судьба вести за собой, а не биться в припадках ужаса и отчаяния.

И она продолжала толкать свою душу наружу, за пределы капсулы из синтетической слюды. Видела, как пустошь обрастает причудливыми деревьями, не похожими ни на что виденное ею прежде, как деревья падают, отживая свой век, и остаются лежать, постепенно погребая под собой и бывшую пустошью равнину, и хранилище ее погруженного в стазис нестареющего тела. Видела все, что происходило вокруг, но тянулась еще дальше, упиралась в предел собственных сил, отступала, и снова тянулась, пытаясь впустить в себя весь мир без остатка.

Юный мир вливался в нее и вместе с этим принимал ее, так же смотрел на нее, изучая: сперва – как на нечто чужое и чуждое и пустоши, и первым лесам, затем – как на досадную помеху, еще видимую из-под все более плотных завалов умерших древесных стволов, и наконец – как на неотъемлемую часть себя, вросшую, сроднившуюся, отличную от кипевшего вокруг котла бесконечных рождений и смертей своими странными мертвящим покоем и неподвижностью. Не жива и не мертва, всего лишь песчинка на его теле, обреченная быть зрителем в первом ряду. И в тот момент, когда ей наконец удалось обнять своей душой всю планету, ощутить каждый вдох ее причудливых обитателей и каждый их глоток, мир попробовал покой ее тюрьмы на прочность.

Стазис-капсула выдержала этот удар играючи, но в обледенелом, укрытом многокилометровым панцирем льда и кристально чистым небом мире осталась только она – одинокая призрачная фигурка в легком феррокарбоновом платье посреди такой же неподвижной, как и ее тюрьма, белой пустыни. Позади был целый эон прожитого времени вместо отпущенной щедрой рукой Жеклема тысячи лет, впереди – все та же неизвестность. Но теперь с ней был целый мир и больше не было страха.

Где-то под толщей этого льда копошились чудом выжившие бактерии, которым предстояло стать источником новой жизни. Где-то под толщей льда завалившие ее капсулу стволы деревьев превращались в пласт каменного угля, чудом сдерживая безумное давление, и где-то в этом угле, окруженное тьмой и розовым стазис-гелем, лежало тело Великой Ведуньи, сумевшей обнять своей душой весь мир и получившей считавшиеся раньше недостижимыми возможности. Теперь она шла своей проекцией по ледяной пустыне, и скучающий мир, временно свободный от трудной работы поддержания жизни, говорил с ней. Открывал самые глубинные и запретные для смертных тайны.