Алексей Баев – Грехи и погрешности (страница 28)
Гена повинно вздохнул и скосил глаз на соседку – приятную блондинку лет тридцати – Люсю Шарову, редактора музыкальных программ. Та, уловив взгляд коллеги, вырвала из ежедневника листок и подвинула его смэллору вместе с авторучкой.
– Понимаю, – Рушко легонько кивнул Люсе, но получилось, что как бы одновременно и шефу, – записываю.
– Отлично. Продолжаем.
Директор канала с видимым облегчением отвалился на спинку кресла, поднял со стола очки в массивной карбоновой оправе и уставился в верхний экран мультитопа.
– Отмечу сразу: вопросов касательно участия в выборах Карнавального не задаём. Вчера на него вновь открыто уголовное дело за махинации с Химкинским лесом. Нда… Никакого леса почитай четверть века в Химках нет, а дело… Впрочем, дело это, господа телевизионщики, не наше. Там, – Известный многозначительно указал пальцем на обсиженный мухами потолок, – разберутся. Ладно, к нашим баранам. К оставшимся… Рушко, фоном речи Вольтижёрского ставите смэлл номер Ц-212, «Цирк уехал». Записали?
– Цирк, говорите? Уехал? Записал, – весело ответил Гена. – А на Фуганова что?
– Минуточку терпения, Геннадий, не торопитесь, – осадил его Известный. – Вторым у нас пойдёт… Пойдёт у нас вторым… Тэээкс… А! Морёнов! Никчёмный старый пер…
В кабинете послышались смешки, однако директор невозмутимо поправился.
– Пардон, господа. Итак, Морёнов. Хорошо всем известный… эээ… кандидат. Ему дадите «Фунт презрения». Код ПР-037. Геннадий Григорич?
– Отмечено, босс, – кивнул Рушко.
– Отлично, отлично… Третьим у нас согласно жеребьёвке… Ага! Левинский…
Дав в конце «секретки» – секретного совещания, – как, впрочем, и положено в таких случаях, подписку о неразглашении, Рушко с Шаровой шли по коридору телецентра в буфет.
– Генчик, скомпозируешь для меня что-нибудь отпадное, а? – говорила Люся. – В следующей «Музгостиной» Леди Дада будет, а все эти «Сладостные радости» и «Радостные сладости» задрали так, что башка натурально трещит. И, судя по всему, не только у меня. Зрители реально задыхаются. Редакционный е-мыл такими писулями завален, хоть стой, хоть падай.
– Слушай, может «Всегда-в-соку» подойдёт? – Составлять новую композицию Рушко совсем не хотелось. – А что? На Мармеладзе опробовали, народ пищал. И рейтинг, кстати, зашкаливал.
Люся поморщилась.
– Тебе что, трудно? Геннадий, твоего отца, Григорьевич! Не забывай – Мармеладзе восемьдесят, а Даде всего-то чуть за полтос. И выглядит ещё о-го-го! Плюс – аудитория. Того теперь одни бабульки смотрят, а эта снова на пике. Ну, так как, соорудишь? И потом, кто тебя сегодня от вышибона спас? Не в первый, кстати, раз.
– Ты! Ты, моё сокровище! – Гена обнял Шарову за плечи. – Сделаю, подруга. Для тебя – всё, что угодно. Идейку подкинешь? Какой смэлл-то нужен? Страсти побольше? Слепого восхищения? Ты ж знаешь, я по Даде не сохну. Понятия не имею, чем она должна разить. А цель? Желаешь, чтоб поклонники дохли от счастья, лицезря кумира, оттени болгарскую розу нормандской белладонной, чтоб просветлялись – ничего лучше йеменского ладана ещё не придумали.
– Я те дам, ладан! – Люся вырвалась из объятий. Но звонко рассмеялась. – Фуганову своему его поставь! А что, очень благообразный старпэр, неумираемый атэц кое-где ещё оставшегося трудового народа. Вполне, мне кажется.
– Люсёк мой дорогой, все они там такие. Включая вечнорулящего. Десятилетиями ни хрена не меняется! А твоего Фуганова, к слову, шеф к Д-101 приговорил, – наморщил нос Рушко. – Честно говоря, не понимаю. Почто дряхлых дедушек обижать? Скажи мне, милая женщина.
Они, наконец, вошли в буфет и встали в хвост небольшой очереди.
– Д-101? – подняла брови Шарова. – Прости, прослушала. Это что?
Гена наклонился к самому уху подруги и тихо, чтоб окружающие не расслышали ни слова, прошептал:
– «Старое дерьмо». Настоянный на змеиной желчи соловьиный помёт, экстракт разложившейся печени, вытяжка из жабр протухшего минтая, лёгкая нотка ванили.
– А ваниль-то на кой ляд? – искренне удивилась Люся, но тут же засмеялась. – Опять развёл!
– Ни в коем разе, – отрицательно покачал головой Рушко. – Ванильный штрих добавляет аппетиту. Мол, нажрётесь вы с ним этого самого… Врубаешься?
Шарова ненадолго задумалась. Подперев рукой подбородок, она пристально посмотрела Геннадию в глаза и, наконец, проговорила:
– Врубаюсь.
Совершенно серьёзно сказала. А потом негромко добавила:
– Ты страшный человек, Рушко. Наш Известный по сравнению с тобой – Д-101.
И поёжилась. Словно вдруг в буфет откуда-то прорвался холодный северный ветер.
Гене стало неуютно.
Кофе они пили в полном молчании. А потом так же молча разошлись по кабинетам…
Лет двадцать назад, когда на полках супермаркетов появились первые телевизоры со смэллчеками, – или аромогенераторами, как их поначалу называли на русский манер, – мало кто мог себе представить, что со временем начнётся такой кошмар.
Запах – субстанция тонкая, деликатная. С древних времён человек знал, что ароматами можно воздействовать на себе подобного так, как не подействует ничто другое – ни вид, ни слово, ни даже физическая сила. С помощью запахов можно заставить любить и ненавидеть, внушить уверенность, отвращение, страх. Всё, что угодно! Действует безотказно, покруче всяких НЛП. И даёт на выходе стопроцентный результат. Не хочешь покупать роскошную «Ладу Калину VI» по цене скромного «Лексуса»? Пшик! Уже хочешь. Нет на неё денег? Пшик! «Наш банк даст тебе кредит на самых выгодных условиях!» Боишься не отдать? Пшик! «Новейшее средство от тревоги и страха…»
Пшик. Пшик. Пшик…
Первые телеаромоприёмники стоили дорого. Жидкие наполнители для смэллчеков продавались отдельно. Но главное, был выбор. Хочешь – нюхай, не хочешь, выруби контроллер и смотри передачу по старинке. Однако лет через пять новые сколковские кулибины изобрели электронную версию. Маленькую микросхемку. Процессор. Уж каким-таким образом этот самый процессор начал создавать запахи, одним тем изобретателям известно.
Может, проще всё? Нет вообще никаких запахов? А есть в мозге каждого те самые коды, которые стоит включить – скрытым кадром, световым импульсом, инфра- или ультразвуком – и всё. Готово! А что, вполне себе версия.
«Мне кажется, здесь пахнет полевыми цветами».
«Мне кажется, в воздухе витает аромат грозы».
«Мне кажется…»
Так кажется или всё-таки пахнет? Эх…
«Ты страшный человек, Рушко», – Люсины слова до сих пор звучали в голове.
Страшный!
Гена сидел в лаборатории за компьютером, композируя коды эфирных аромосигналов. Но сосредоточиться на работе не мог. И перепоручить задание ассистентам, как непременно поступил бы в другой раз, не мог тоже. Проклятая подписка!
До эфира «Напутственных трёхминуток» оставалось чуть больше часа, когда, наконец, коды были составлены и введены в программу. Дело оставалось за малым – синхронизировать смэллтрек с видеообращениями и аудиодорожкой. Ерунда. Девять персонажей, по двадцать секунд на каждого.
Вот только почему же на душе так скверно?
«Ты страшный человек, Рушко. Наш Известный по сравнению с тобой…»
– Вовсе никакой я не страшный, Люся. Ты слышишь меня, Шарова? Это не я. Это всё они! Они страшные! – Гена настолько разволновался, что не заметил, как заговорил вслух.
Опомнился, когда раздался стук в запертую дверь. И встревоженный голос старшего ассистента, прозвучавший за ним:
– Геннадий Григорьевич, что с вами? С кем вы разговариваете? Может, помощь нужна?
Рушко пришёл в себя. Встряхнулся.
– Всё нормально, Валера, – натянуто-спокойно ответил он. – Это я с Шаровой трепался. По смартшету. О следующей «Гостиной». А «трёхминутки» уже свожу. Звякни выпускающим, скажи, чтоб освободили внутренний шлюз. С минуты на минуту начну переправлять.
– Понял вас, шеф, – ответили из-за двери. – Сейчас сделаю.
Но Гена последних слов ассистента уже не слышал. Ему в голову неожиданно пришла идея, от которой настроение резко поднялось. Но и, вот парадокс, затряслись поджилки. Если кто-то догадается, на карьере можно будет ставить большой и жирный крест. На карьере? Или… Нет, об «или» лучше не думать. А, плевать!
«Вовсе никакой я не страшный, Люся…»
Всего два лишних символа перед знаком равенства: /0.
До цепочки кодов, сразу после вводной строки. Дробь и ноль.
Элементарный цифровой аннигилятор имени Геннадия Рушко.
Можно делить на ноль? Ха! Первый класс, вторая четверть.
Всё.
Эрнест Константинович Известный вернулся в кабинет с переговоров, когда большинство «напутствий» уже прозвучало. С экрана, поблёскивая серебристыми висками в тон платиновой оправе очков, вещал элегантный «номер шесть». Олигарх Проворов. Старый неудачник, которое десятилетие пытающийся втюхать населению грядущую с ним экономическую революцию. Как он не понимает, долдон, что народу нужна только стабильность?! Вопрос сто лет как решенный… на самом высшем уровне.
Но что-то всё ж было не так. Что?
Пока Известный пристально вглядывался в экран, Проворова сменил коммунист Фуганов. Хм… Изображение безупречно. Звук? Да вроде вполне себе. Сочное такое стерео. Но что? Что тогда?
И тут директора осенило. Запах!
Запах отсутствовал. За олигархом должен был тянуться лёгкий шлейф керосина, а Фуганов… От Фуганова планировалось разить смэллом Д-101! «Старым дерьмом»! Ах ты, парфюмер чёртов! Рушко! Ну, гад, влип. Теперь точно уволю к хренам собачьим…