Алексей Андреев – Последний сын (страница 93)

Телль разбирал вещи убитого пленного. В кармане у него он нашел фотокарточку женщины с девочкой. На оборотной стороне детской рукой было написано: "Папа, вернись живым!"

В батальоне Телля каждый хранил фотокарточки из дома. Родители, жена, дети. Кто-то взял с собой сюда фото друзей. Надписи на обратной стороне фотокарточек были на таком же языке, такими же буквами, как и на фото из кармана убитого пленного.

Телль достал снимок, где он стоял с Финой и Ханнесом. Он никому его здесь не показывал. Положив свое фото рядом со снимком, принадлежавшим убитому солдату, Телль долго смотрел на эти карточки.

Они, добровольцы, совершенно не знали тех, с кем отправились сражаться. А оказалось, что многие люди в этой стране разговаривали на одном с ними языке. И люди здесь отмечали такие же праздники, варили такую же еду, так же грустили, радовались, так же сильно любили своих детей. И боль, горе они чувствовали так же. И у людей этих оказалась такая же кровь. И мучились, и умирали они так же.

Они были совсем не такими, какими их показывали по Нацвещанию — злыми, жадными, дремучими.

И тогда — как вышло, что одни хорошие люди отправились убивать других хороших людей? Что надо было сделать с ними такого, чтобы они оказались способны на это?

Среди людей, которые здесь окружали Телля, он не встретил ни одного законченного негодяя. Тот же Ноль первый спокойно работал до войны столяром на мебельном комбинате. Добрый и отзывчивый, он всегда помогал Теллю, который не мог до конца разобраться с новым оружием, рассказывал ему о своей жене, показывал ее фото.

— Зачем ты его застрелил? — не мог простить ему Телль убитого пленного.

— Я их ненавижу. Ненавижу, понимаешь? — убедившись, что Телль услышал его, Ноль первый продолжил. — Эту власть, которая довела страну, этих депутатов… Раньше я мог спокойно купить с зарплаты себе холодильник, а в последние годы даже на пару ботинок приходилось откладывать.

— Но этот солдат тебе что плохого сделал? Ты ведь его не знал даже.

— Он воюет за них.

Для Телля это был не ответ.

— Если тебе прикажут меня расстрелять? — спросил он.

— Ну и что? Это же приказ.

— Приказ… — повторил Телль. — Скажи: если твоя жена, твои родители погибнут от снаряда наших, именно наших войск, то тогда на чьей стороне ты будешь, Влад? Ты сам знаешь, кто обстреливает ваши города, села… На чьей ты стороне будешь: тех, кого ненавидишь, или тех, кто убил твоих родных?

— Я всегда на своей стороне, — твердо ответил Ноль первый. — А вот ты что здесь делаешь, если так думаешь? Понятно, если б ты был армейским, но доброволец и с такими мыслями…

— Влад, я такой же доброволец, как ты — предатель.

— Я для всех предатель.

— А на самом деле? Для себя?

Ноль первый усмехнулся.

— Странно, что ты вообще со мной разговариваешь. Зовешь по имени… Меня последний раз по имени называли дома.

— Но это же твое имя.

Ноль первый повернул к Теллю голову.

— Папаш, тут война. Тут все по-другому. И мы другие.

Телль долго думал над этими словами Ноль первого. Конечно, тот был прав. А Телль смотрел на происходящее взглядом из мирной жизни. Но ведь именно там, в мирной жизни, остались его лучшие дни — с Ханнесом, с Финой. Там остались они у Ноль первого, капитана и всех, кто оказался в этой войне.

— Ты бы держался от него подальше, Папаша, — посоветовал Теллю про Ноль первого командир.

— Почему, товарищ капитан?

— Ты же сам все видел.

— Вы про пленного?

— Да.

— Товарищ капитан. Застрелить раненого пленного сказали вы.

Командир тяжело взглянул на Телля.

— Папаша, он так же и тебя убьет.

— А вы так же прикажете ему это сделать.

Командир ничего не ответил. Но никаких сомнений на этот счет ни у него, ни у Телля не было.

Городок

В городке, где, наконец, остановился батальон, бойцов разместили по пустым квартирам. Есть они ходили в столовую единственной местной школы. Ни учителей, ни учеников там не было.

Контакты добровольцев с населением не то чтобы запрещались, скорее не приветствовались.

— По мере необходимости, — предупреждал командир выстроившихся в шеренгу бойцов. — А лучше никак.

— Какие же мы тогда освободители? — спросил кто-то с того конца шеренги.

— А вот такие, — ответил командир.

В квартире, куда поселили Телля, в большой комнате на обоях были невыцветшие прямоугольники — следы висевших фотографий. Хозяева забрали все, что могло рассказать о них, но в шкафу на кухне остались крупы, сахар, а в кладовке — несколько банок с компотом и вареньем. Взяв одну из них, Телль увидел наклеенный на крышке кусок пластыря с датой. Варенье было сделано девятнадцатого июня.

Девятнадцатого июня жившие здесь люди еще не собирались никуда бежать…

Телль поставил банку с вареньем на место. Аккуратно сложенное на полке шифоньера постельное белье он даже не доставал. Раз вышло так, что он уже вторгся в чужую жизнь, не нужно в ней еще и все переворачивать.

— Кто здесь жил? — спросил Телль у приведшего его в эту квартиру старосты.

Тот лишь пожал плечами.

Соседка из квартиры напротив старалась не попадаться на глаза Теллю. Он понял и принял это, но один раз, увидев, как та возвращается домой с неподъемной сумкой, догнал пожилую женщину, предложив помощь.

— Как-нибудь сама, — неохотно ответила соседка.

— Но вам же тяжело, я же вижу, — Телль ухватился за ее сумку. — Давайте.

Соседка остановилась.

— Руки убери, — спокойно попросила она, даже не посмотрев в сторону Телля.

Тот молча отступил. Пожилая женщина медленно пошла дальше.

— Ее сын с невесткой и внучкой сбежали, — рассказал Теллю староста, когда тот спросил о соседке. — А бабка осталась, вроде как приглядывать за квартирой. Она так мне говорила. А что она?

— Ничего. Просто интересно, — ответил Телль.

— Ты говори, если что. Мы разом к ней постояльцев направим. Я знаю, как она к нам относится.

По дороге на рынок, где Телль хотел обменять свои гражданские брюки хотя бы на десяток яиц, он услышал, минуя какое-то двухэтажное здание, глухие крики из подвального этажа. Телль прислушался. Человек кричал от боли. У дверей здания стоял часовой, а на входе висела табличка "народная милиция".

Часовой одними глазами следил за Теллем и, когда тот пригнулся, чтобы заглянуть в темные зарешеченные окна подвала, громко сказал: "комендатура в здании городской управы".

На рынке штаны Телля оказались никому не нужны. Другие из батальона за курицу, сало, картошку предлагали там обувь, одежду, швейные машинки, утюги, посуду. А когда из квартир, где их поселили, они вынесли все, то принялись красть у торговцев продукты или просто отбирать их. Каждый день на рынке стоял крик, иногда стреляли.

Прибегавшая на выстрелы народная милиция задерживала только торгующих. Капитан из квартиры, которую он занимал, совсем не показывался. Староста на жалобы приходивших к нему продавщиц лишь разводил руками.

— Где ваш начальник? — остановила на улице Телля женщина в старом грязном фартуке, надетом на теплый свитер.

Телль узнал торговку рыбой. Он сказал, что не видел командира несколько дней. К торговке рыбой подошли еще женщины с рынка.

— Веди нас к нему.

Взглянув на продавщиц, Телль понял, что ждать помощи им больше неоткуда.

За столом во дворе дома, где жил командир, играли в карты трое из батальона и местные. Увидев Телля с женщинами, один из бойцов присвистнул. Все оторвались от карт, молча наблюдая, как Папаша с торгашками заходят в подъезд.

Остановившись у двери занятой комбатом квартиры, Телль прислушался. Внутри было тихо.