Алексей Андреев – Последний сын (страница 92)

Армейские добровольцев не любили.

— Мы работаем, а вся слава вам. Вы только под ногами путаетесь, — говорили они.

Действительно, корреспонденты Нацвещания снимали и записывали исключительно добровольцев, а потом в новостях рассказывали, как те сражаются за свободу братского народа. Перед выпусками новостей добровольцы, бросив все дела, садились смотреть телеприемник, в надежде увидеть там себя, или обступали радио.

Военным добровольцы в ответ тыкали на то, что тех сюда пригнали, а они здесь по своей воле и готовы сражаться даже голыми руками. Правда, делать это им приходилось в основном после таких споров с солдатами. Телль в драках не участвовал, разнимать их, как другие немолодые добровольцы, не бросался. Он вообще ни с кем здесь не сдружился, хотя и особняком не держался.

В отличие от боевых товарищей, Телль не испытывал ненависти к тем, с кем они воевали. Он даже в мыслях не называл их врагами. Для него это были просто люди, сражающиеся за страну, в которой они жили, где был их дом, работа, семья. Вот зачем он сюда пришел? Что он здесь делает? Не проходило дня, чтобы Телль не задавался этим вопросом.

У воевавших под видом восставших армейских тоже не было ненависти к противнику, как они сами его называли. Военные просто выполняли то, что им приказали.

Командовал добровольческим батальоном Телля настоящий капитан, в настоящей форме с погонами и настоящими наградами, которые он носил всегда. У капитана была цель: сделать вверенных ему бойцов ничуть не хуже солдат регулярной армии.

Добровольцы знали, как обращаться с оружием, ведь почти все они в свое время прошли воинскую службу. Только вот для служивших давно, в том числе для Телля, многое из нынешнего вооружения оказалось новым.

Пулемет, который сейчас лежал перед Теллем, был в два раза больше привычного. Телль приложил ладонь к патрону — по длине он почти такой же.

— Что ты меряешь? Пулемет никогда не встречал? — подошел сзади комбат.

Увидев возрастного бойца, он удивился.

— Из местных? — с каким-то пренебрежением спросил командир.

— Прибыл добровольцем, товарищ капитан.

— Папаша, тебе-то это зачем?

На лице командира мелькнуло сожаление. Телль подумал, что тот ненамного старше его Карла.

— Выбора не было, товарищ капитан.

— Добровольцем — и не было выбора?

— Так точно, товарищ капитан.

Командир нахмурился.

— Папаш, здесь настоящая война. Помни это.

Прозвище приклеилось к Теллю. Иначе как Папашей в батальоне его никто не называл, хотя из бойцов далеко не все по возрасту годились ему в сыновья. Были и почти ровесники.

— Папаша, ты не так целишься.

— Папаш, когда держишь пулемет, вторую руку сюда.

Теллю не нравилось, когда его так звали.

— Какой я тебе папаша? — недовольно спрашивал он.

— Ну извини, на Батю ты не тянешь, — по-дружески хлопнув Телля по плечу, объяснил раз и навсегда его напарник по пулеметному расчету, Макс третий.

***

Телль ждал письма от Фины. Сам он отправил ей уже несколько, он писал жене каждую неделю, но в ответ не получил еще ничего. Телля это беспокоило, хотя он понимал, что отсюда его письма Фине или придут совсем поздно или не придут вообще.

Конечно, ему сейчас легче, чем жене. Там, где Телль, каждый день — за два, а то и за три прожитых. У Фины дни тянутся медленно, а вечера просто бесконечны. Зачем он ее бросил? Надо было не соглашаться, а дальше — будь что будет. Все равно без сына им осталось только доживать. Тут самое главное — чтобы вместе, каждый день, каждую минуту. А он… А он здесь.

В батальоне Телля, как и в любом другом, состоящим из добровольцев, были несколько местных. Чем они занимались до войны, у них особо не спрашивали, но тем, почему они решили сражаться против своих, интересовался почти каждый.

— Они мне не свои, — отвечал тот, у которого на левом кармане формы был номер 01.

В подробности он не вдавался.

Про другого все знали, что его разыскивала полиция за нападения на прохожих в парке. Третий местный примкнул к добровольцам позже остальных.

— Я на этой земле всю жизнь. Я за тех, чья она, — объяснял он.

Его так и стали звать — Земляк.

Поскольку в других добровольческих батальонах было максимум по двое местных, командиру Телля не нравилось, что у него их "слишком много".

— Они ж предатели. А предатель хуже врага, — считал он.

— Почему они предатели, товарищ капитан? — спросил Телль.

Впервые он обратился к командиру. Тот не ожидал такого вопроса, да еще и от Папаши, от которого вообще ничего не ждал.

— Товарищ капитан. Может, они не служили в армии и не приносили присягу. А, если не приносили, то не могли ей изменить, — рассуждал Телль. — А, если не изменяли, то какие они предатели?

— Логично, — отметил командир. — А ты, Папаша…

Не договорив, что он имел ввиду, капитан ухмыльнулся и пошел к себе.

"Работать" с пленными добровольцам не полагалось. По инструкции, о пленном нужно было тут же доложить своему командиру, а тот сообщал о нем армейским и обеспечивал его передачу в руки военных. Простых пленных держали здесь, на занятой территории, в подвалах административных зданий. В соседнем городке под них отвели библиотеку, выкинув оттуда все книги. Пленных, которые считались важными, отправляли в глубокий тыл. Когда кто-то наивно поинтересовался, где это, командир ничего не ответил. Телль понял — увозили их через границу или что там от нее осталось. Легко раненые пленные приравнивались к здоровым, а вот судьбу тяжелых решал командир подразделения. Так было в инструкции.

Как-то бойцы батальона в оставленном неприятелем селе вытащили из одного дома солдата с забинтованной головой и без сознания, а, вместе с ним, прятавшего его хозяина.

— Гражданского в город, в комендатуру, — не поднимая головы от своего донесения, сказал командир. — Пленного осмотреть.

Батальонный медик склонился над раненным.

— Там серьезно. Здесь мы ему не поможем, — медик капитану говорил тихо, но его слова слышали все.

— В расход, — решил командир. — Желающие есть?

Никто не отозвался. Все стояли и ждали приказа.

Командир оторвался от писанины. Обводя взглядом своих бойцов, он задержался на Папаше. Телль глаз не отвел, решив для себя, что не станет расстреливать пленного, пусть его тоже тогда расстреливают.

— Давайте я.

Телль узнал голос Ноль первого. Тот вышел к командиру.

— Я могу.

Посмотрев на него исподлобья, комбат кивнул головой.

— Что ж, я так и думал… Выполняй!

— Стойте! — вырвалось у Телля.

Командир повернулся к Папаше, словно зная, что тот скажет.

— Товарищ капитан. Это не война. Это убийство, — уверенно произнес Телль.

— Война — это и есть убийство, Папаша, — спокойно объяснил командир.

— Мы же люди! — с укором произнес Телль. — Люди мы или нет?

Ноль первый подошел к раненному и выстрелил.

***

Телль снова спрашивал себя: что он здесь делает? Может, не приди он сюда, тот раненый пленный остался бы жив. Не приди они сюда со своим миром, была бы жива та девочка на руках у отца. Тысячи людей были бы живы.

Раньше Телль не понимал, зачем нужна война. Почему в мирное время убившего одного человека называли преступником, судили, вешали, а того, кто убил на войне десять человек, награждают, считая героем?

Теперь Телль ненавидел войну. И еще больше — тех, кто ее начал. Ведь они не просто устроили бойню — никому, кроме них, не нужную, — они сами в ней не участвуют. Они живут — спокойно едят, пьют, спят, пока другие из-за них гибнут. Или остаются без крыши над головой, не зная, куда идти.