Алексей Андреев – Последний сын (страница 77)

Фине такое не нравилось. Ей было неловко даже не столько за себя, сколько за Телля, жену соседа и его сына, при которых это происходило.

"Тебе не стыдно?" — хотелось бросить в лицо Романа.

С пожилыми супругами он здоровался снисходительно, что тоже коробило Фину.

— Да ладно, молодой еще, — спокойно отвечали старики на ее безмолвное возмущение.

Возвращаясь в субботу со смены, Телль часто видел идущих на остановку молодую соседку с сыном. Они отправлялись к ее родителям, жившим в другом конце города. Вскоре уходил и сам Роман. Дома он появлялся только в воскресенье утром, а после обеда шел встречать жену с Антоном.

Как-то Роман нагрянул поздно вечером. Обычно он хлопал дверью, а тут — открыл тихо, так же тихо закрыв. Фина не придала этому никакого значения, пока не услышала за стеной в соседской спальне женские стоны и вскрики. С трудом сделав глоток чая, Телль сердито поставил кружку на стол. Когда стоны повторились, он несколько раз стукнул кулаком в стену.

— Разве ж так можно! — покачала головой Фина.

Телль хотел ей возразить, но Фина опередила его.

— Я не о тебе.

Наутро с этажа донесся голос коменданта. Он выговаривал Роману за то, что тот привел на ночь постороннего человека. Быстро умывшись, Телль шагнул к двери.

— Не ходи, — попросила Фина мужа.

— Пусть знает, — как-то мрачно ответил Телль.

На площадке, кроме коменданта с папкой в руках и загораживавшего дверь в свою квартиру Романа, стояли одетые на улицу пожилые супруги.

— Вы что-нибудь видели? Слышали? — прервав разговор с Романом, повернулся комендант к Теллю.

— Нет, — уверенно парировал тот.

— А вы? — через голову Телля спросил комендант выглянувшую Фину.

— Что? — Фина вытянула шею, чтобы лучше видеть его из-за спины мужа.

— Понятно, — вздохнул комендант, опустив папку.

— Значит, акт составлять не будете? — осторожно поинтересовался Роман.

— В другой раз, — пообещал комендант.

Нажав кнопку лифта, он легонько хлопнул себя по бедру папкой.

Дождавшись, когда комендант зайдет в лифт, Роман обратился к Теллю, ткнув пальцем в сторону пожилых соседей.

— Они сегодня на меня стучат, а завтра напишут донос на вас. Старость свою задницу так прикрывает.

— Все мы будем старыми, — невозмутимо ответил Телль.

Он специально стоял на этаже, пока не разошлись остальные. Пожилые супруги, которые все это время молчали, поехали на лифте после коменданта, а Роман вернулся к себе.

— Это не они, — сказала Фина, когда муж закрыл дверь.

— Ты о чем? — не понял Телль.

— Не старики донесли коменданту.

Фина позвала мужа в комнату, чтобы их не было слышно ни из коридора, ни из соседской спальни.

— С квартирой стариков у него нет общих стен, — объяснила Фина.

— Ну, заметили, может…

Фина покачала головой.

— Не они. Оно им не нужно. Это… — она кивнула на квартиру, жильцов которой никогда не видели.

Фина была довольна мужем. И тем, что он ничего не рассказал коменданту, и тем, как он ответил Роману. А вот Телль переживал из-за своего обмана. Почему он соврал коменданту, понять Телль не мог. Но был уверен: Фина точно сделала бы так.

— Все правильно ты, — зная, что творится сейчас в голове Телля, сказала она. — Жена его и ребенок тут не при чем, а последствия коснутся их тоже. Теперь этот тип хорошо подумает, прежде чем класть на простыни, которые стирает его жена…

Продолжать Фина не стала. Наполнив чайник и поставив его на плиту, она села напротив Телля.

— В детдоме, — глаза ее прищурились, — у нас одна половина были стукачами, а другая половина их била. Воспы хотели, чтобы стучали все.

Особенно доставалось мальчишке, которого все звали Буч. То ли имя у него такое, то ли прозвище, Фина не знала, она была в младшей группе. Воспы секли его ремнем и хворостинами, запирали в чулане, привязывали к стулу, лишали пищи. Однажды из-за Буча, не выдавшего сбежавших в магазин за консервами товарищей, всех старших воспитанников на день оставили без еды. За это вся старшая группа его избила. Даже те, на кого он не донес, участвовали в этом. Потом Буч неделю лежал в изоляторе медпункта. К нему не пришел никто. Кое-как выпустившись из детского дома, Буч исчез. Вспоминая о нем, воспы не сулили ему ничего хорошего. Фина училась последний год, когда Буч явился в детдом. В форме, со значком нацпартии, он почтительно разговаривал с когда-то лупившими его воспами и обнимал таскавшую его за ухо заведующую. Увидев это, Фина от досады чуть не заплакала. Ведь, как и многие воспитанники, она хотела стать похожей на Буча. Даже сейчас Фине было противно вспоминать его в форме.

Налив чай, положив себе с мужем каши, она по старой привычке выглянула в окно.

— Не поймешь, какая погода, — разочарованно произнесла Фина. — Ничего не видно.

На улице, заметив пожилых супругов, Телль, поздоровавшись, шагнул к ним.

— Почему вы не сказали соседу, что это не вы сообщили коменданту про… — Телль поморщился, — бабу?

Старик остановился. Перевесив располневшую от сложенных продуктов сумку из одной руки в другую, он внимательно посмотрел на Телля.

— Пусть знает, что мы тоже что-то можем. Он-то считал, что мы — никудышные старики с деревни. Видите, вы тоже: то просто здоровались с нами, а тут впервые сами подошли и завели разговор.

— Да, — Теллю оставалось лишь согласиться, — вы правы.

Пожилая соседка глядела на него добрыми, усталыми глазами.

— У тебя это не высокомерие. Это недоверие, и оно понятно, — сказала она.

Неловко улыбнувшись, Телль кивнул. Слова женщины, чье имя он до сих пор не знал и даже не догадался спросить у Фины, тронули его. Весь оставшийся путь до дома были перед ним лица этих стариков, выжженные деревенским солнцем, обветренные, изрезанные морщинами. С одной стороны, Телль чувствовал благодарность старикам за их человеческое отношение, с другой — они еще оставались для него малознакомыми, чужими людьми. Телль пытался представить их жизнь — тихую, тяжелую, в которой были только дети и труд. Как они закончат свой век? Что будет с тем из них, кто останется?

Теллю, всегда переживавшему только за близких людей, думавшему и заботившемуся только о них, впервые стало жаль кого-то другого, кого-то со стороны.

— Что с тобой? — спросила Фина мужа, когда тот зашел в квартиру.

Отодвинув занавеску на кухне, чтобы посмотреть — не идут ли внизу пожилые супруги, Телль рассказал о встрече с ними.

— Мы раньше с тобой не такими были. До тех пор, пока не перебрались сюда. Там, — Телль показал в сторону, где остался их дом, — мы годами не знали, кто живет рядом. Даже не задумывались об этом, не интересовались. Видели и видели — все. А теперь в нашей жизни появились другие люди. Мы говорим о них, думаем, нам даже больно за них.

— Раньше у нас был сын.

Другого ответа Фина и не нашла бы. Телль — тоже.

Чистка

После того, как Нацвещание показало занятие Нацлидера гимнастикой, она пришла в каждый дом. Вместе с размахивающими с экрана руками и ногами чемпионами ее теперь по утрам должны были делать все. За отлынивавшими жильцами следили коменданты, акты с предупреждениями выходившим на работу или учебу до того, как заканчивалась трансляция гимнастики, сыпались один за другим. Нововведение не могло сразу вписаться в привычный ритм жизни людей, обернувшись массовыми опозданиями. Пока доктора и спортсмены рассказывали по Нацвещанию о пользе гимнастики, выполнение производственных планов на предприятиях оказалось под угрозой срыва.

Виновных в отставаниях от графика нашли быстро. Выяснилось, что это был целый заговор — для подрыва экономики страны. Во главе его стояли замминистра национального хозяйства, несколько известных и неизвестных экономистов и какие-то чиновники министерства. На отстающих предприятиях начались чистки.

В списках причастных к заговору оказалась пара человек с Нацводы. Замдиректора по производству организовал избыточный выпуск продукции, а начсклада систематически задерживал отгрузку. Все это чуть не привело к остановке предприятия.

На проходной фабрики устроили сбор подписей под требованием наказать виновных. Раньше такое обычно делали в цехах после политинформации. Телль, пользуясь тем, что возле стола мастера собиралась толпа, отдыхал в стороне на стуле. Сейчас подписные листы протягивали каждому, кто выходил со смены. Попытка сбора подписей в начале рабочего дня стала причиной очередей на проходной и все тех же опозданий.

Подписывались быстро, мимоходом. Лишь однажды Телль видел, как задали вопрос. Рабочий из другого цеха поинтересовался, зачем нужна его подпись, если и так ясно, что это вредители. Державший папку с листами перед турникетом человек ответить не мог. Рабочий ждал, идущие позади него остановились.

— Давай проходи уже! — нетерпеливо крикнул кто-то в образовавшейся толпе.

Задавший вопрос рабочий под натиском остальных быстро миновал турникет и выскочил из дверей проходной на улицу. Человек с подписями лишь проводил его недоуменным взглядом.

Когда Теллю протягивали подписной лист, он всякий раз бросал на ходу: "уже". Дело было не только в нежелании подписывать. Телль не хотел тратить ни секунды времени на чтение петиции и выслушивание навязчивых просьб ознакомиться с ней. Сейчас, с наступлением весенней погоды, он возвращался со смены улицами, по которым нравилось гулять Ханнесу. Шагая по ним, Телль вспоминал, как ходил здесь с сыном.