Алексей Андреев – Москве не хватает любви (страница 2)

– Вадим, играй нормально! – каждый раз причитает Лёва, – Ты совсем не стараешься, я же вижу.

– Я стараюсь. Просто не мое это, чувак. Мне кикер нравится, да боулинг, ты же знаешь…

– Ага, игры для дураков. Тебе просто думать лень, так и скажи.

Ну естественно, мне лень думать. А как иначе-то может быть? Разве станет нормальный человек лишний раз о чем-то думать, если можно этого не делать? Ответ на этот вопрос всегда казался мне очевидным – разумеется, не станет. Вот только Лёва – не нормальный человек. Где вы видели еврея, который больше всего на свете любит кошек и игру в го? Это подходящие увлечения для отставного самурая эпохи сражающихся провинций, а не для московского айтишника, регулярно подумывающего о репатриации в страну пейсов и шекелей.

– Слушай, если тебе не нравится, как я играю, найди другого соперника, окей?

Лёва недовольно усмехнулся и убрал с доски камни. На сегодня игра была окончена. Но в чайнике оставалось еще почти пол-литра отличного пуэра, так что расходиться по домам мы не торопились. Я сходил к стойке и взял еще немного сахарного печенья, очень уж оно мне нравится. Печенье в этой чайной дают бесплатно, и я иногда злоупотребляю их щедростью сверх всякой меры.

– У тебя попа не слипнется столько сладкого есть? – спросил Лёва, который печенья не ест вообще, потому что следит за фигурой.

– Не-а, не слипнется. Максимум – глаза чесаться будут.

Лёва покачал головой и достал из кармана упаковку шведских леденцов без сахара. Предложил одну штучку мне, но я, как всегда, отказался. Уж очень эти леденцы напоминают мне на вкус резиновый уплотнитель от дверцы холодильника. А вот Лёва их обожает. Обожает так сильно, что даже специально ездит в какой-то магазинчик на Чистых Прудах, где эта дрянь продается аж по триста рублей за коробочку.

– На эти деньги ты уже мог бы купить себе абонемент в спортзал. Чтобы на ржавых турниках во дворе не болтаться.

– На свежем воздухе заниматься лучше, – ответил Лёва и ловким движением отправил в рот три леденца сразу, – А в зале по́том воняет.

– Ну, тут действительно не поспоришь, воняет. Зато там бассейн есть и сауна.

Я доел очередную порцию печенья и собрался было взять еще немного, но потом увидел, что чай уже почти закончился. Что ж, значит можно и по домам собираться. Мы вышли из чайной, я проводил Лёву до метро, а сам решил прогуляться домой пешком. Путь от Сокольников до Метрогородка неблизкий, но времени у меня все равно хоть отбавляй, да и погода стоит замечательная. Не холодно и не жарко, весь день солнце то вылезало из-за легких облачков, то снова за ними пряталось. Красота, да и только!

К вечеру это самое солнце опустилось уже довольно низко, и за прохожими по асфальту тянулись длинные смешные тени. Кажется, если на такую ненароком наступишь, то она оторвется, тихонько взвизгнет и уползет куда-нибудь в кусты. Совьет там гнездо и примется копить жирок к зиме, охотясь в сумерках на дворовых кошек и бродячих детей. А потом… Да черт его знает, что там будет потом.

Я шел вдоль трамвайных рельсов на краю парка и думал о том, что после посиделок в чайной у меня почти всегда хорошее настроение. Не знаю даже, из-за чего конкретно: собеседник из Лёвы скучнее не придумаешь, в го мне играть абсолютно не интересно, а к чаю я всю жизнь был равнодушен… И все-таки удивительным образом сочетание этих трех унылых стихий действует на меня крайне положительно. Наверное, все дело в бесплатном сахарном печенье. Да, точно, в печенье. Человеку же вообще немного для счастья надо. А уж если это «немного» еще и дают бесплатно, то жизнь становится совсем даже неплохой штукой. Вот только глаза могут начать чесаться.

Когда я в среду, отпросившись с работы сразу после обеда, подъехал к больнице, папа уже ждал меня на проходной. Вид у него был вполне здоровый, даже, наверное, поздоровее, чем у меня. Оно и понятно – узнав о том, что ему предстоит операция на сердце, папа впервые в жизни бросил курить. И пить. И есть всякую дрянь – тоже. Я же такими успехами похвастать никак не мог.

– Ого, ты даже машину помыл! – он провел пальцем по задней двери моей «Шкоды», а потом внимательно осмотрел его со всех сторон. Даже с тех, которыми не касался автомобиля. Хорошо хоть на вкус пробовать не стал.

– Да я ее часто мою, – соврал я, – Не ездить же на грязной!

Папа усмехнулся, положил спортивную сумку с больничными принадлежностями на заднее сиденье, а сам уселся на переднее.

– Ну, извозчик, запрягай!

– Ты как себя чувствуешь-то? – поинтересовался я, когда мы отъехали от больницы.

– Обрадовать мне тебя, Вадимка, нечем. Квартиру пока придется еще поснимать. Доктор сказал, что здоровье у меня ого-го, лет на двадцать хватит.

– Это хорошо! – я посмотрел на папу в зеркало заднего вида и заметил, что он слегка улыбнулся. Конечно, шутка про квартиру была всего лишь шуткой. Папа знает, что я хоть и не особенно заботливый сын, но все-таки люблю своих родителей. Не то чтобы прям очень сильно, но люблю. И уж точно сильнее, чем те деньги, которые приходится ежемесячно отваливать за однокомнатную халупу в Метрогородке.

– Мама к нашему приезду пирогов напечь обещала.

– Ого! – удивился я, – Я ее пирогов уже тысячу лет не ел!

Я действительно давным-давно не ел маминых пирогов, но ни капельки по ним не соскучился. Готовить мама никогда толком не умела. В ее пирогах всегда было много начинки, но на этом их достоинства заканчивались. Тесто толстое и невкусное, с одного бока пирог почти сырой, с другого успел подгореть, а сахарные булочки лучше было даже не пытаться употреблять в пищу. Впрочем, сам тот факт, что поэтесса умеет печь хоть какие-то пироги, уже казался мне занятным и даже милым.

– Ты сам-то как поживаешь? – спросил папа, когда мы съехали со Скоростного Диаметра на Щелковское шоссе, – Работу не надумал поменять?

– Нет, – буркнул я, не отрывая взгляда от дороги, – Не надумал.

Каждый раз, когда я виделся с отцом, он спрашивал, не надумал ли я поменять работу. Ему всегда казалось, что я просто обязан ненавидеть то, чем занимаюсь. Это же мышиная возня для дураков, приличному человеку должно быть стыдно зарабатывать на жизнь таким похабным образом!

– Если вдруг надумаешь, ты скажи. Я поспрашиваю у друзей – может, и возьмут тебя в какой-нибудь сериал про ментов на роль третьего трупа слева.

И папа расхохотался. Он вообще любит посмеяться, особенно надо мной. Потому что считает, что вырос я парнем хоть и неплохим, но чересчур уж обыкновенным. И в этом есть доля правды. Даже немалая такая доля.

Помню, как в четырнадцать лет он застал меня за просмотром записи выступления группы «Green Day» на фестивале «Вудсток-94». Толпа перемазанных грязью фанатов швырялась в музыкантов комьями чего-то очень похожего на коровье дерьмо, а группа отвечала им тем же самым. Папа тогда не сказал мне ничего плохого, да и глупо было бы ругать четырнадцатилетнего парня за то, что тот смотрит панк-концерт, но в выражении его лица я без труда разглядел разочарование.

– Дорогая, мне кажется, у нас растет придурок, – вот что-то в таком духе он наверняка сказал маме перед сном тем вечером.

И это понятно – сын телеоператора и поэтессы, ценителей Тарковского и Пазолини, фанатов «Pink Floyd» и «King Crimson», смотрит, как какие-то американские идиоты швыряются друг в друга навозом под трехаккордный панк. Папе было от чего расстраиваться. Наверное, застав меня за просмотром гей-порно, он и то был бы не так сильно раздосадован. В конце концов, гомосексуалисты часто бывают талантливыми людьми, а вот любители шуток про дерьмо – почти никогда.

Я припарковал машину возле подъезда кирпичной пятиэтажки на 7-й Парковой улице, и мы с папой поднялись на третий этаж. Еще на лестничной клетке я ощутил запах капитально подгоревших пирожков.

– Черт подери, подарок для Кирилла! – я сказал это вслух, а потом еще пару раз грязно выругался. Да, подарок для Кирилла. Я про него совершенно забыл. И это никак нельзя было назвать трагической случайностью. Ведь Кирилл мне абсолютно безразличен, и ничего удивительного в том, что я забыл о его дне рождения, быть не могло, но все же я сделал это не специально. Просто так получилось, ничего личного. Но подарок в любом случае купить было нужно, и меня это обстоятельство ничуть не радовало. Я уже почти доехал до дома, а теперь придется возвращаться обратно в цивилизацию. Ведь ни одного приличного торгового центра в Метрогородке отродясь не бывало, а где еще можно поискать подарок для коллеги, я не имел представления.

Ехать в итоге пришлось аж до Восточного вокзала, ибо ближе ничего похожего на приличный торговый центр не нашлось. В подобных местах я не бывал уже очень давно, и почему именно я в них не бывал, вспомнил сразу, как только там оказался. Люди! Чертовы люди! Их было столько, что мне сразу же захотелось расплакаться и убежать прочь из этого ужасного места. Люди кишели вокруг, как черви в дохлой псине! Они ходили, бегали, толкались, пихались и только что друг по другу не ползали. Мужики рычали на своих баб, бабы орали на детей, а дети просто верещали как полоумные, вообще ни на секунду не затыкаясь. Ох уж это народное единство, будь оно неладно! А ведь сегодня еще только четверг.