Алексей Амурский – Отражение (страница 6)

4

«Через пять лет я буду господином мира. Осталась одна Россия, но я раздавлю ее». С этими словами Наполеон и его 600-тысячная армия перешли российскую границу. Начиная войну, Наполеон планировал приграничное генеральное сражение, но отступавшая русская армия завлекла его далеко от границы. Продвигаясь вглубь России, Наполеон терял свои силы из-за бесконечных нападений со стороны крестьян, оставлявших свои деревни. Как писал участник Отечественной войны тысяча восемьсот двенадцатого года Ф. Глинка, «Французы в полном смысле шли по пеплу русских сел».

Французский генерал Ф. Сегюр в своих воспоминаниях приводит высказывания маршала Даву: «Должно сказать, что отступление русских совершается в удивительном порядке. Одна местность, а не Мюрат, определяет их отступление. Их позиции избираются так хорошо, и так кстати, каждая из них защищается соответственно их силе и времени, которые генерал их желает выиграть, что, по справедливости, движение их, кажется, идет сообразно с планом, давно принятым и искусно начертанным».

Когда Наполеон подошел к Смоленску, у него было 182 000 человек, а когда он подошел к бородинскому полю, у него было 130 000 человек и 587 орудий. Остальные 52 000 солдат были потеряны до Бородинского сражения: 36 000 Наполеон потерял в боях под Смоленском, на Валутиной горе, в мелких боях и стычках от Смоленска до Шевардина, а также больными и отставшими, 10 000 отправил в подкрепление Витепского гарнизона, 6 000 оставил в Смоленске.

Но французов нельзя было допустить к Москве, поэтому было решено дать генеральный бой под Москвой. Первоначально позиция была намечена у Колоцкого монастыря, но при детальном осмотре она была признана неудачной. На этом месте был оставлен арьергард Коновницына, а армия отошла по направлению к Бородину. В двенадцати километрах от Бородинского поля генерал-фельдмаршал Бартклай-де-Толли наметил новую позицию, но Кутузову она не понравилась, ибо местность изобиловала лесами, мешавшими маневрировать коннице и пехоте. Опередив армию, Кутузов прибыл в Бородино и там 22 августа окончательно выбрал позицию для сражения.

Численность русских войск, даваемая генералом Бартклай-де-Толли перед началом Бородинского сражения: «В сей день Российская армия имела под ружьем линейного войска с артиллерией 95 000, казаков 7 000, ополчения московского 7 000 и смоленского 3 000. Всего под ружьем 112 000, при сей армии 640 орудий артиллерии».

Работы по строительству укреплений – редутов, флешей, люнетов – еще не были закончены, а французские передовые части уже 23 августа подошли к деревне Валуево. Русские егеря тут же открыли по ним огонь. Чтобы выиграть время для инженерных работ, Кутузов приказал задержать противника у деревни Шевардино, поэтому 24 августа состоялся Шевардинский бой, который стал прологом Бородинской битвы. Редут и подступы к нему защищали легендарная 27-я дивизия Неверовского. Шевардино обороняли русские войска в составе 8 000 пехоты и 4 000 конницы при 36 орудиях. Против них выступили пять пехотных и шесть кавалерийских дивизий французов – свыше 40 000 человек обрушились на защитников Шевардина. Бой продолжался весь день и закончился поздно ночью, русские в неравном бою так и не сдали своих позиций. «Поздно ночью, – пишет академик Тарле, – кончился этот бой, настолько неравный, что французы не могли понять, как он мог так долго продолжаться». Участник бородинского сражения офицер наполеоновской армии Жан Жермен был вынужден признать в своих мемуарах, что «русские артиллеристы умирали на своих пушках, но не оставляли своих позиций».

По приказу Кутузова 3-й пехотный корпус Н. А. Тучкова, находившийся в резерве, и часть Московского ополчения были направлены на левый фланг в район Старой Смоленской дороги. «Когда неприятель, – говорил Кутузов, – употребит в дело последние резервы свои на левый фланг Багратиона, то я пущу ему скрытое войско во фланг и тыл». Для скрытного местонахождения капитан Фелькнер нашел место для резерва позади высокого кургана восточнее деревни Утица. Туда и был направлен корпус Н. А. Тучкова. Но замысел Кутузова – нанести удар противнику со стороны Старой Смоленской дороги – в ходе сражения не осуществился. Начальник главного штаба генерал Беннигсен, проезжая вдоль левого фланга позиции, неожиданно наткнулся на корпус Н. А. Тучкова. Ничего не зная о сделанных Кутузовым распоряжениях, Беннигсен приказал выдвинуть войска вперед к Утице, правым флангом к егерским полкам генерал-майора И. Л. Шаховского, расположенным в лесу между Семеновскими укреплениями и Старой Смоленской дорогой. О сделанных изменениях Беннигсен не сообщил Кутузову. Таким образом, перед сражением войска Тучкова стали в одну линию с левым крылом и по существу заняли участок на крайнем левом фланге позиции.

Так начался увлекательный рассказ Екатерины о величайшем сражении восемнадцатого века. В обзор о Бородинской битве вошли все подробности событий, происходящих в тот роковой день 26 августа.

Наступал вечер 26 августа. Величайшая битва всей наполеоновской эпопеи шла к концу, но как назвать этот конец? Это не было ясно ни Наполеону, ни маршалам. Они на своем веку видели столько настоящих, блистательных побед, как никто до них не видел, но как назвать победой то, что произошло только что в этот кровавый день? Бюллетень можно было написать какой угодно. Вот что писал, например, Наполеон императрице Марии-Луизе на другой день после битвы: «Мой добрый друг, я пишу тебе на поле Бородинской битвы, я вчера разбил русских. Вся их армия в 120 000 человек была тут. Сражение было жаркое: в два часа пополудни победа была наша. Я взял у них несколько тысяч пленных и 60 пушек. Их потеря может быть исчислена в 30 000 человек. У меня было много убитых и раненых».

Но ведь никаких «тысяч пленных» Наполеон тут не взял: пленных было всего около 700 человек. А письма к Марии-Луизе были тоже своего рода маленькими «бюллетенями», рассчитанными на широкую огласку, и церемониться с истиной в них так же не приходилось, как и в больших бюллетенях.

Чувство победы решительно никем не ощущалось. Маршалы разговаривали между собой и были недовольны. Мюрат говорил, что не узнавал весь день императора. Ней говорил, что император забыл свое ремесло. С обеих сторон до вечера гремела артиллерия, и продолжалось кровопролитие. Очевидцы не могли забыть бородинских ужасов. «Трудно себе представить ожесточение обеих сторон в Бородинском сражении, – говорит основанная на показаниях солдат и офицеров “История лейб-гвардии Московского полка”. – Многие из сражавшихся бросали свое оружие, сцеплялись друг с другом, раздирали друг другу рты, душили один другого в тесных объятиях и вместе падали мертвыми. Кавалерия скакала по трупам, как по бревенчатой мостовой, втискивая трупы в землю, упитанную кровью. Многие батальоны так перемешались между собой, что в общей свалке нельзя было различить неприятеля от своих. Изувеченные люди и лошади лежали группами, раненые брели к перевязочным пунктам, покуда могли, а выбившись из сил, падали, но не на землю, а на трупы павших раньше. Чугун и железо отказывались служить мщению людей; раскаленные пушки не могли выдержать действия пороха и лопались с треском, поражая заряжавших их артиллеристов; ядра, с визгом ударяясь о землю, выбрасывали вверх кусты и взрывали поля, как плугом. Пороховые ящики взлетали на воздух. Крики командиров и вопли отчаяния на десяти разных языках заглушались пальбой и барабанным боем. Более нежели из тысячи пушек с обеих сторон сверкало пламя, и гремел оглушительный гром, от которого дрожала земля на несколько верст. Батареи и укрепления переходили из рук в руки. Ужасное зрелище представляло тогда поле битвы. Над левым крылом нашей армии висело густое черное облако дыма, смешавшегося с парами крови; оно совершенно затмило свет. Солнце покрылось кровавой пеленой; перед центром пылало Бородино, облитое огнем, а правый фланг был ярко освещен лучами солнца. В одно и то же время взорам представлялись день, вечер и ночь». Ветеран наполеоновских войн генерал Ж. Рапп выразился с солдатской прямотой: «Мне еще не доводилось видеть такой резни». «На всей нашей линии кипело ужасное побоище, – вспоминает адъютант Барклая-де-Толли будущий декабрист А. Н. Муравьев. – Бой пехотный, ручной, на штыках, кавалерийские атаки, артиллерийский огонь… так что выстрелы из орудий не прекращались во весь день ни на минуту. Убитые и раненые падали с обеих сторон, по ним скакали орудия и кавалерия и давили раненых; груды, горы убитых лежали на пространстве четырех верст».

Но русские не думали не только бежать, но и отступать. Русская армия, половина которой осталась лежать на Бородинском поле, не чувствовала и не признавала себя побежденной, как не чувствовал и не признавал этого и ее полководец.

Проиграв впервые за свою полководческую деятельность генеральное сражение, Наполеон признал это впоследствии, заявив: «Русские стяжали право быть непобедимыми… из пятидесяти сражений, мною данных, в битве под Москвою выказано (французами) наиболее доблести и одержан наименьший успех».

Сам Кутузов спустя несколько дней после сражения написал своей жене: «Я, слава богу, здоров, мой друг, и не побит, а выиграл баталию над Бонапартом».