Алексей Алфёров – Бесконечное лето и Потерянная брошь. Книга вторая – Магические артефакты (страница 10)

И вот это ощущение неправильности всё сильнее меня гложило. Мы всё так же держась за руки прошли тропинками через клубы и вышли к площади. Видимо, живёт она не там, где Алиса, мелькнуло у меня в голове.

Мы шагнули на площадь. Пионеры, заметив, как Мику тащит меня за руку, оборачивались, переглядывались, косились. Почти пройдя площадь до меня дошло – это же выглядит не просто как поход к ней домой, а как будто мы… ну, сами понимаете. Срамота, одним словом.

Я остановился.

– Сёма, что мы встали? До дома недалеко, я там, в самой дальнем доме живу, – сказала она.

– Мику… наверное, ты это… одна иди смотреть, – пробормотал я.

– Я одна? А как же ты? Ты же сам хотел помочь найти, а потом пойти со мной в клуб заниматься! – удивилась она.

– Мику, тише, – я поднял руку. – И после слова «заниматься» всегда добавляй «музыкой». А то звучит… ну, двусмысленно.

– Ой! – она покраснела и оглянулась на пионеров, которые мельком поглядывали на нас. – Ты что такое подумал, Сёма! Правда, и вправду звучит как-то… странно.

– Вот-вот. Так что ищи дома, а у меня дела в медпункте. Нужно провериться и всё такое. А потом в клуб приду.

– Провериться, чтобы потом прийти в клуб… заниматься? – снова с наивностью уточнила она.

– Заниматься музыкой, Мику! Музыкой! – я закатил глаза. – Ты же обычно договариваешь, а сейчас прямо спотыкаешься.

– Прости, Сёмушка, прости! – всплеснула она руками. – Да-да, всё, я пошла искать. А после мы пойдём в клуб, если успеем до обеда.

– Мику и Сёмушкой перед людьми не называй. Увидимся если у спеем, Мику, – сказал я, махнув ей рукой.

Она кивнула и побрела по улочке жилого корпуса. Я посмотрел на Мику, которая уходила вдаль чуть ли не вприпрыжку – это я понял по её волосам, что болтались туда-сюда, как маятники. Вздохнул и отправился в медпункт.

Славя говорила, что это то самое здание. А заведует им какая-то тётя Виола. Наверное, местный доктор. Такие обычно любят ставить уколы, и всегда попадаются либо злые, либо страшные – если судить по тем, кого я встречал в жизни.

Я подошёл к двери, дёрнул за ручку и вошёл внутрь.

Меня встретила комната с запахом шалфея и зелёнки: кушетка, стол, шкафы, какие-то непонятные медицинские предметы, чайник… и окно.

И вот именно в этом окне я увидел то, что заставило меня, застыть столбом. Там виднелся белый силуэт. Точнее – медицинский халат, натянутый на фигуру девушки так плотно, что он откровенно подчёркивал всё, что должен был скрывать. Она наклонилась вперёд, почти наполовину туловища, явно что-то высматривая.

А меня встречали два полушария… такие, что на них можно было бы нарисовать целый глобус. Он стоял бы на одной ноге, а второй бы почесывал первую.

– Здрав… – попытался я выдавить, но на полпути от смущения поперхнулся, как будто в горло мошка залетела. И закашлялся.

От моего кашля девушка взмахнула своей тёмной пышной шевелюрой и выпрямилась.

– Вот не понимаю… лето на дворе, солнце печёт, а ко мне опять кто-то с ангиной пришёл, да? – сказала она и повернулась лицом.

Я аж завис. Два глаза смотрели прямо на меня: один карий, другой голубоватый. Разноцветные. Она уставилась сначала пристально, потом оценивающе – с ног до головы.

– О, новенький. Значит, это про тебя Оля говорила. И уже простыл, да? – хмыкнула она.

– Вы, наверное, Виола? – выдавил я. – И я не простыл, просто… мошка в горло попала.

– Мошка? – прищурилась она, снова нагнулась к окну и посмотрела наружу. Я снова чуть не закашлялся, глядя на её силуэт.

– Какие ещё мошки? Время-то не то, да и комаров днём тут со свечкой не сыщешь, – сказала Виола и выпрямилась. Подошла к столу и кивнула на кушетку.

– А ну-ка, бацилльный, садись. Горло будем смотреть, – строго сказала она.

Я подошёл к кушетке и присел.

– Да не бацильный я… просто мошка какая-то залётная попалась, – буркнул я.

– Ага, – усмехнулась Виола, уже доставая металлическую ложку. – И эта самая мошка выбрала именно твой рот среди всех пионеров, да?

– Просто я говорливый, вот и залетела, – попытался оправдаться я.

– Говорливый… это я уже вижу. Таких я люблю, – сказала она спокойно.

– Л… любите? – я аж прокашлялся от смущения.

– Ну да, как пионеров, конечно, – пояснила Виола. – С которыми можно поболтать не только про «болит голова, дайте таблетку». А теперь… открой рот пошире. Так, будто ждёшь не муху, а целое стадо ворон.

Она подошла ближе. Нагнулась. На её груди образовался такой смущающий вырез, что у меня аж мысли сбились в кучу, как и глаза. Я машинально уронил челюсть вниз.

– Вот так-то лучше, – сказала Виола и, удерживая мою подбородок, ловко всунула ложку в рот. Её разноцветные глаза внимательно заглянули внутрь, изучая горло, а я сидел, краснея до ушей.

– Пионер, скажи «ааа»… – произнесла Виола и наклонилась ещё ниже, так что её грудь чуть ли не свисала из выреза.

– А-а-а-а… – пропищал я, глядя куда угодно, только не на неё.

Она нахмурилась, покачала головой и выдала:

– М-да… всё печально.

У меня по коже пошли мурашки. Что там такого она увидела?!

– Здоров, – наконец сказала она.

– А что тут плохого-то? – спросил я, пытаясь вернуть себе уверенность.

– Ну как что? – хитро прищурилась Виола. – Так бы я тебя забрала к себе на карантин. Определила бы сюда, на кушетку, на недельку. Мы бы лечились, пили чай, разговаривали … и, может, ещё чем-нибудь занимались. А то у меня тут скучновато.

Чем это «ещё»? – мелькнуло у меня в голове. Я снова закашлялся от неловкости.

– Странно, – задумалась она. – Горло целое, а кашель есть. Ладно, давай раздевайся, будем смотреть дальше.

– Р-раздеваться? – переспросил я.

– Рубашку снимай, – спокойно пояснила Виола, уже доставая стетоскоп. – Лёгкие будем слушать.

Я снял галстук и аккуратно положил его на кушетку. Начал расстёгивать пуговицы на рубашке, чувствуя, как руки предательски дрожат.

Виола тем временем подошла к шкафу, достала стетоскоп и вернулась. Села прямо на край кушетки рядом со мной, заправила прядь волос за ухо и приложила холодный металл к моей груди.

– Дыши… не дыши… дыши… не дыши, – монотонно повторяла она, переставляя стетоскоп всё выше и ниже.

Я старательно выполнял команды, но чувствовал, как сердце бьётся всё сильнее и чаще – будто хочет вырваться наружу.

– Так… что-то тут не так, – протянула она. – Лёгкие вроде чистые, но есть одно «но».

Она убрала стетоскоп и неожиданно приложила ладонь – тёплую, живую, контрастную холодному металлу. Лёгким нажимом провела по груди.

– Чувствуешь что-нибудь? – спросила Виола почти шёпотом.

– Что чувствую? – переспросил я, сглотнув.

– Ну… что-нибудь внутри. Не так, как должно быть, – её разноцветные глаза сверкнули, будто она нарочно дразнит.

Я смутился ещё больше, но всё же честно ответил:

– Не-а… А вы?

– А я чувствую, – сказала она тихо, чуть надавив сильнее. – У тебя аритмия. Сердечко стучит слишком быстро. И лицо всё красное. Температура. Значит, бацилльный. Я тебя записываю на карантин. Полежишь тут у меня недельку – и можно будет выписывать как «сводного».

Я открыл рот, хлопнул глазами.

Какой ещё карантин? У меня лагерь, дела, поручения… а я должен неделю торчать на этой кушетке взаперти, с ней?! Она конечно красивая, но я же не знаю что там у нее на уме, вдруг у нее интим это всё что связанно с клизмой да уколами в задницу, а не другие интересы.

– Нет-нет-нет, здоров я! – вскрикнул я и подскочил с кушетки.

– Куда ты подскочил? – прищурилась Виола.