Алексей Алфёров – Бесконечное лето и Потерянная брошь. Книга седьмая - Последний свет в конце туннеля (страница 4)

— Полный трупов? — переспросила Ульяна.

— Ульяна, ты, получается, действительно всё помнишь? — спросил я.

— Помню. Как будто живу тут уже почти два месяца. Шестую смену, — сказала Ульяна.

— А ты сколько? — спросила она.

— Я только третью неделю, — ответил я.

— Значит, ты не помнишь смену с Ольгой и топором? — спросила Ульяна.

— Только по твоему сну. Но давай не об этом. Женя, почему ты не выполнила своё обещание? Почему не встретила меня так, как обещала? Потому что всё же не смогла, да? Ты хоть и злая, хоть и называла их куклами, но всё же не считаешь их такими, — сказал я.

— Тебя это не касается. Вопрос тут только один: почему ты опять меня подвёл, предал, обманул и растоптал? Из-за чего? Потому что ты опять за всех переживаешь? Или ты такой же эгоист и просто думаешь о том, что тебе тут нравится жить? — спросила Женя.

— И то и другое. Я знаю, как ты жила. И какие мучения принесли другие до меня. Вот я и решил, что если тут буду я, то другие, и даже ты, не будут страдать. Потому что вы слишком молоды, чтобы переживать всё то, что делали с вами другие Семёны. А со мной так не будет. Я хотя бы от других отличаюсь тем, что у меня есть принципы. И я знаю, что хорошо, а что плохо, — сказал я.

— А кто сказал, что другим тут будет хорошо с твоими принципами? Кто сказал, что девушки, которые тут живут, не хотят, чтобы их в постель тащили? Ты их спрашивал? — спросила Женя.

— Не спрашивал. Но я знаю, что эти их желания навязываются лагерем, чтобы удерживать таких, как я, — сказал я.

— А сам-то ты на чём тут держишься? — спросила она.

— На своей, правильной почве, — ответил я.

— Правильный он, ага. Молодец. А мне теперь страдать из-за этого дальше, — сказала Женя.

Опять повисла тишина.

— Я слышала, тебя подселили к Алисе, — первой нарушила молчание Ульяна. — А меня заперли с Ольгой. Это ведь нечестно!

— Честно, Ульяна, — тихо сказал я. — Не стоило на весь лагерь рассказывать, что ты всё помнишь. Вот поэтому так и получилось.

— Но ты ведь тоже помнишь. И она помнит. Вы можете подтвердить мои слова, и тогда меня перестанут контролировать. Со мной снова все будут общаться!

— И как ты себе это представляешь? — вздохнул я. — Мы втроём скажем, что это не первый цикл, что мы живём в ловушке? Нам тоже не поверят. И уже всех троих упакуют. Свяжут, запрут в медпункте и будут кормить с ложки. Лучше уж как есть. Тебе, как мелкой и шкодливой, ещё легко отделались — просто заставили жить с Ольгой. А я, между прочим, с ней две недели жил. Не умер. Так что жить можно. А потом, может, и с тобой снова будут разговаривать, если скажешь, что это всё была игра. Ну, придумай что-нибудь.

— Ульяна, зачем ты с ним говоришь? Он всё равно с твоей койки не съедет. Ты вспомни прошлые циклы, где он шастал с Алисой и бегал от Ольги. Ему самому нравится там жить, — вдруг отрезала Женя.

Голос у неё был сухим, без эмоциональным, как выстрел.

— Он ведь теперь свободный человек. Вот увидишь, скоро ещё и плясать начнёт, свои выходки показывать. Только знаешь, тут есть одно но…

Она сделала паузу и посмотрела на меня холодно.

— Ты же у нас принципиальный. К девкам под юбку, руки не суёшь. В постель не зовешь. А теперь как будешь жить, когда рядом с тобой Алиса? Та самая, которая обычно первой к семёнам в постель прыгала и хвостом вертела. Сможешь ли ты не податься? Или всё же сломаешься? Иронично, как лагерь всё подстроил. Ты слишком зарекался, тявкал: «Да я не такой, я взрослый, вы нет». Из-за этого, между прочим, мы тоже страдали. А вот теперь посмотрим, как ты проживёшь. Страдающе. Ведь твоё тело явно этому радо. И теперь твои принципы станут для тебя сущим адом. Посмотрим, сколько ты так продержишься, переживальщик. Не такой он, как все…

Женя резко встала, подхватила поднос и ушла. Я только проводил её взглядом.

— М-да… Вот опять. Пошла рыдать. Наверное, жалко её очень, — сказала Ульяна, не отрываясь от еды.

— Ладно. Пусть поплачет. Свыкнется. Главное, что все живы. И живут. Хотя бы как нормальные пионеры, — тихо ответил я.

— Мне теперь, кстати, вообще ложиться надо чуть ли не сразу после ужина. Как ты с ней жил-то вообще, с этой вожатой?

Я пожал плечами:

— Да вроде… не жаловался. Я ведь не говорил, кто я, и она не особо меня докучала. Хотя были моменты.

— Да она орёт так, будто из мегафона, — фыркнула Ульяна. — Я сегодня днём домой зашла, только закрыла глаза, а она уже на ухо дышит: «Ульяна, вставай!» Я говорю: «А если не хочу?» А она мне: «Ты болеешь, и тебе надо дышать свежим воздухом, чтобы быть коллективной». Коллектив у неё, блин. Что это за коллектив такой, который от меня шарахается? Причём из-за неё.

— Наверное, это всё же лучше, чем если бы она тебя у Виолы заперла.

— Да у Виолы лучше жить. Там хотя бы пирожные есть в холодильнике. Да и Виола как подруга, а не как строгая мать, — сказала она.

— Да, лучше Виола, — только хмыкнул я.

Мы немного посидели в тишине и всё же закончили ужин.

— Ладно, надо идти, пока Ольга за мной сюда не пришла. А то как-то стыдно, когда она меня при всех домой спать тащит, — хмыкнула Ульяна.

Мы отнесли подносы, и вышли из столовой. Потом вместе пошли в сторону площади.

— Ульяна, а что там у них с Серёжей? Они в этой смене не пара? — спросил я.

— Нет. Ну ты сам представь: Серёжа снова её любит, бегал за ней всю неделю. Но она ведь всё время в библиотеке сидит и плачет, дальше своего зарёванного стола ничего не видит. Так что он, скажем так, свыкся с этим и решил её не трогать. Грустно, но ничего не поделаешь. Так что у вас там было в прошлой неделе? Почему она так сломалась? — спросила Ульяна.

— Просто перед тем, как мы попали в аквапарк, у нас с ней был тяжёлый разговор. Очень тяжёлый, почти на грани. И она поставила мне выбор. Тяжёлый. Отчего я выбрал то, что ей не понравилось. Вот и обиделась на меня. Но я ведь всё сделал ради её же блага, а она этого не понимает. Вот и думай, — сказал я.

— Значит, тебе нужно доказать, что ты действительно не такой, как она думает. И что делаешь всё правильно. Докажи ей. Не стой в стороне. Ведь она для тебя многое значит, — сказала Ульяна.

— Но вы ведь тоже для меня многое значите, — сказал я.

— Знаю. Вот, кстати, тебе подарок, — сказала Ульяна и, вытащив из кармана, передала мне деревянное сердечко с выцарапанным именем: «Семён».

— Ульяна… — тихо сказал я.

— Я сделала это для тебя, — ответила она.

— Спасибо. И, кстати… если ты помнишь тот кошмар, тогда, вот даже сейчас, ты действительно также ко мне относишься? Ведь я чувствовал то, что чувствовала ты, когда обнимала меня, — сказал я.

— Значит, ты всё же понял, да? Да, чувствую. Но что я могу сделать, когда вокруг тебя они? Да и сердце твоё занято не мной. Так что мы с тобой просто друзья. Как и были раньше, — сказала Ульяна.

— Лучшие друзья, — сказал я.

— Лучшие, — ответила она.

Она махнула рукой, пожелала спокойной ночи и пошла в сторону домика Ольги Дмитриевны.

Я побрёл к своему новому дому. Сразу заходить не стал, плюхнулся на ступеньки, потянулся, зевнул и стал смотреть на свою новую улицу жилого корпуса, где слонялись уже непривычные мне пионеры.

Через какое-то время за спиной открылась дверь. Из домика выглянула Алиса.

— Сидишь, да? — хмыкнула она.

— Сижу.

— А чего не заходишь? — спросила Алиса.

— Да подумал, вдруг без разрешения нельзя, — сказал я.

— Е-мое, так постучался бы. Не стоит тебе тут сидеть, будто бедный родственник, которого выгнали из дома. Мало ли кто что подумает, — сказала Алиса.

— Прости, не подумал, — ответил я.

— Так что, в дом теперь зайдёшь? — спросила она.

— Пошли, — кивнул я, поднимаясь.

Мы вошли. Уселись каждый на свою кровать.

— Ты там про музыку говорил. Где твой магнитофон? Через что слушать будем? — спросила она, глядя на меня с прищуром.

— Пока от него толку нет. У тебя ведь розеток, как ты говорила, не провели. Хотя он у меня и на батарейках, но они сели. Завтра найду розетку, заряжу, — сказал я.

— Жаль. Тогда, получается, у нас будет скучный вечер, — хмыкнула Алиса.

— Но… могу пока на гитаре сыграть, если ты всё-таки дашь её подержать в руках, — сказал я.