Александра Яковлева – Иные (страница 9)

Согнувшись, Лихолетов забрался в салон, прижимая к груди папки.

— Что с ней будет? — спросил, сам уже догадываясь.

Петров надавил на газ, мягко вывел автомобиль, покатил, притормаживая на перекрестках.

— Тут дело понятное, — сказал он буднично, будто речь шла о краже палки колбасы. — Вредительство, пятьдесят восьмая, а там уж какой состав — неважно. Так что ты и сам знаешь, что будет.

— Почему дело у меня забрали?

— Не твой профиль потому что, — отрезал Петров. Потом вздохнул, чуть мягче добавил: — Доверия просто нет. Я тут не решаю.

Они ехали по набережной, и свет фонарей выхватывал из темноты то тяжелую нижнюю челюсть Петрова, то покатый, с глубокой залысиной лоб, изрытый морщинами. С такими лицами улыбаются смертникам и проводят расстрелы. У таких руки не дрожат и вопросов не возникает.

— Ну да, точно, — отозвался Лихолетов тихо, — не мой профиль. Но вы же сами видели: не похожа она на вредительницу. И брат ее, Петя, нормальный мужик, водитель трамвая…

Петров по-бычьи раздул ноздри, резко повернул, так что Лихолетова слегка подбросило.

— Меня-то не учи, — огрызнулся он. — На кого они, по-твоему, похожи?

— Вот. — Лихолетов развернул папку. Петров бросил в нее быстрый взгляд. — Я раскопал кое-что. В Витебске рухнул детский дом, в котором брат и сестра воспитывались, Аня тогда еще в школу ходила, Петя только-только в училище поступил. И они сразу сбегают, уезжают из города. Через два года оказываются в Смоленске — и там обваливается мост, новый, десятки жертв. Оба на месте аварии, оба не пострадали — и снова побег. Теперь здесь.

Петров издал короткий ломкий смешок и крутанул руль влево, чтобы обогнать припозднившийся пустой автобус.

— Извини, конечно, Вань, — сказал он, сверкая зубами, — но ты как был дураком, так им и помрешь.

Лихолетов насупился, захлопнул документы. Вот и стоило оно того?.. Знал же, что не послушает. Никогда не слушал — всегда лучше всех разбирается, как будет лучше для всех: для Лихолетова, для Веры. Но главное — для себя.

— Вот откуда ты такой неблагодарный? — продолжал Петров, сворачивая во двор-колодец. — Ладно, рапорт твой дурацкий я замял… Хотя сам после Мадрида еле погоны собрал…

— Вы всё тот случай поминаете…

— И буду поминать! И буду, пока не уяснишь, какое огромное одолжение я сделал тебе и твоей репутации. Пока не уймешься со своими этими… фантазиями. Про человека в плаще и маске, про вот этот голос, отдающий приказы, и марево ты как-нибудь потом, на старости лет книжку художественную напишешь, я почитаю. А пока запомни… — Петров резко затормозил у освещенной парадной. — Сегодня была бомба. С остальным компетентные люди сами разберутся. А ты не лезь, куда не просят, лады? Устал я, Лихо, за своего сумасшедшего зятя перед начальством краснеть. Все, давай, — он перегнулся через Лихолетова и открыл дверь, — вытряхайся. Верушке привет.

— Спасибо, что подбросили.

Лихолетов выбрался из машины и хотел было хлопнуть дверью, но Петров остановил:

— А вот папочку оставь. И это не просьба.

Лихолетов швырнул на сиденье папку, скрипнув зубами, хлопнул дверью и зашагал к парадной. За спиной мягко рыкнуло и, шелестя шинами, уползло в темноту. Лихолетов постоял во дворе, глядя в квадрат колодца: едва потемневшее небо уже серебрилось близким рассветом, ни одной звезды не видать. Только в его квартире горел оранжевый абажур. Тень, что дежурила у окна — как всегда, как в любой из вечеров, — скользнула в апельсиновое свечение и пропала.

Лихолетов поднялся на свой этаж, вошел в заботливо открытую дверь, скинул ботинки один о другой. Вера выпорхнула из кухни, вся пропитанная котлетно-картошечным, луковым духом и земляничным шампунем, повисла у него на шее.

— Пришел наконец-то, — надула губы ему в ноющий висок.

— Приехал, — поправил Лихолетов. — Тебе от папы привет.

— Ты где был? Я до тебя не дозвонилась, позвонила ему.

— Я так и понял. — Он коснулся ее губами, выскользнул из объятий на кухню. — Пожрать есть чего?

— Руки-то!..

Он сполоснул руки в кухонной мойке. В хлебнице нашелся свежий бородинский, в сковородке под крышкой на дрожащем газовом пламени подогревались котлеты и пюре. Лихолетов снял с крючка чугунную узорчатую подставку под горячее, чтобы есть прямо со сковороды, не пачкая тарелки, с комфортом расположился за маленьким, на двоих, столиком у окна. Вера присела на табуретку рядом. Протянула руку к шкафу, достала ему банку солений. Задержала дверцу.

— Налить тебе?

— Не. — Лихолетов запустил руку в банку, выловил огурец и от души хрустнул им. — Отвык, так и нечего привыкать, еще спать плохо буду. А нужно выспаться — там такое сегодня произошло, ух! Вот послушай…

Он закинул в себя ложку пюре и половину сочной котлеты, проглотил почти не жуя. Готовила Вера, конечно, восхитительно.

— Задержали гражданку, которая, по показаниям свидетелей, закричала и оттолкнула трамвай и грузовик. Криком оттолкнула, понимаешь? Силой какой-то, не знаю… Там еще фонарь так согнулся. — Он скрючил указательный палец. — Это точно что-то ненормальное… Сверхъестественное. Там еще такие следы на земле… — Покрутил в воздухе, показывая концентрические круги. — Никогда такого не видел.

— Вань…

— И главное, слушай, она ж мне почти призналась! Почти расколол ее. Но твой отец снова тут как тут: дело забрал, подозреваемую увел… Все за погоны свои трясется. — Лихолетов подчистил остатки пюре хлебом, высосал помидорку. — Вкусно очень. Спасибо.

Он встал, чмокнул Веру в мягкую земляничную макушку. Она сидела, не шевелясь.

— Зачем тебе это? — глухо спросила она.

— Ну как… Это ж моя работа, — увильнул он, но Вера поймала его руку, переплела пальцы. Пришлось сознаваться: — Просто я подумал… Если бы подтвердилось, то и мне, может быть, поверили бы… То, что случилось в Мадриде… Люди должны знать, что такое существует, Вер, и быть готовыми, слышишь…

Он почти с первых слов пожалел, что признался: Вера отстранилась, потом совсем встала с табуретки, унесла сковородку в мойку. Включила воду, и в трубах завыло. Вера шкрябала щеткой, оттирая пригоревшее, и Лихолетов договаривал уже ее напряженной, сжатой спине.

— Вер… — Он обнял ее сзади и стал дуть в темечко, как любил делать раньше, до Мадрида. В его руках ее тело всегда размягчалось, податливое на ласку, горячело, прикипало к ладоням. Но сейчас она была холоднее статуи в Летнем саду.

— Знаешь, — она выключила воду, и мокрые, распаренные от кипятка руки упали вдоль тела, как мертвые рыбины, — я скучаю. По тебе скучаю, по прежнему тебе. Иногда я думаю о том, что там, в Мадриде, мой муж на самом деле умер, а вернулся какой-то другой человек.

Лихолетов горько усмехнулся. Точнее и не скажешь.

— Теперь я такой, — ответил он. — Прости.

Он отстранился — от Веры и этого бессмысленного разговора — ушел в зал. Вера потянулась за ним, но застыла в проходе, наблюдая, как он стелет себе на диване.

— Вань, может, отпуск возьмешь? — спросила она кротко, примирительным тоном. — Поедем в Геленджик, в санаторий. Папа сможет достать путевку. Будем, как раньше, только вдвоем.

— Не начинай только, — сморщился Лихолетов. — Не могу вот так взять и в отпуск. Там серьезные дела творятся, и без меня не разберутся.

Он выключил свет, рухнул на диван и с головой накрылся одеялом. Вера постояла немного на пороге, словно привидение, потом пошаркала в спальню, шмыгая носом. Скрипнула постель, и все стихло.

Тогда Лихолетов осторожно встал, включил ночник над Вериным трюмо. Раздвинул бутыльки с «Шипром» и «Красной Москвой» на нужное расстояние — трамвай и грузовик. Сверившись с измерениями, установил Верину губную помаду в качестве эпицентра. Сыпнув прямо на столешницу пудру, пальцем начертил расходящиеся круги.

За окном занимался рассвет.

Аня

Такие лифты обычно использовались на производствах: клети с тяжелыми дверями, которые нужно отодвигать, массивные тросы, лязг и грохот. Пока они ехали вниз, Аня смотрела наверх, на металлический скелет шахты, по которой они неторопливо сползали в темноту. Профессор Ильинский запустил лифт своим ключом, вставив его в специальную замочную скважину под кнопками. Наверное, такой ключ есть только у него — царя и бога этого места, как он сам себя назвал. Аня украдкой следила за ним: на царя, тем более на бога Ильинский мало походил. Слабый телом, он ходил, опираясь на тяжелую трость с латунным набалдашником, пил какие-то пилюли горстями, кое-как откатил дверь лифта. С Аней держался вежливо, даже дружелюбно, но сквозь стиснутые зубы.

Когда они приехали, Аня хотела помочь с очередной дверью. Ильинский не позволил.

— Не трогай тут ничего, пожалуйста, — попросил тихо, но настойчиво, и Аня отступила.

Они прошли пустым бетонным коридором — только ржавые трубы и толстые провода под потолком да мигающие голые лампочки. Здесь было сыро, пахло кислой плесенью, и Аня некстати подумала о том, что где-то наверху, наверное, проходит русло реки. Толща воды сразу стала давить, и, чтобы отвлечься, Аня спросила Ильинского, что за той дверью с красной буквой М, мимо которой они только что прошли.

— Ох, Анечка, узнаешь — не поверишь, — ответил Ильинский, — поверишь — спать не сможешь.

Недоуменным взглядом Аня проводила букву, пока та не скрылась за поворотом. Ничего здесь не напоминало «санаторий», который ей живописал Ильинский в своем кабинете: «Процедуры оздоровительные, своя синематека — можешь хоть Чаплина глядеть, хоть „Веселых ребят“…».