Александра Яковлева – Иные (страница 10)

Впрочем, верхние, надземные этажи и впрямь выглядели как обыкновенный оздоровительный центр. Или как больница. Тишина и чистота, по углам пальмы в широких кадках, в высокой медной клетке чистит перья смешной попугай с хохолком, а на стене — мозаика из кусочков цветного стекла. Там мускулистый мужчина и такая же крупная женщина, стоя друг напротив друга, словно два титана, держат в руках маленький земной шар. Сейчас, вспомнив эту фреску, которую они миновали на пути к лифту, Аня подумала: они точь-в-точь как буква М. Наверное, это значит «мир».

Коридор изворачивался длинной черной змеей. По точно таким же, будто бы подземным извилистым катакомбам ее увели из кабинета следователя Лихолетова. Она была даже рада, что так вышло: останься она чуть дольше в его совершенно захламленном, залитом солнцем кабинете, чего доброго, наговорила бы ему лишнего. Очень уж подкупал следователь Лихолетов. Не задушевной беседой и даже не своим выразительным, тонкой лепки лицом — казалось, он был единственным по-настоящему живым человеком в этих казематах. Возможно, он и впрямь смог бы ее понять. Вот только она обещала Пекке не проболтаться, не выдать тайну, что бы ни случилось.

Трижды им удавалось сбежать, кое-как замести следы, начать новую жизнь. Все проходило легко, потому что они не доверяли никому, кроме друг друга. Этого хватало. Любой другой мог причинить вред: испугаться и натворить глупостей, обидеть, предать. Вот как Володя.

Хотя в том, что Володя сдал их НКВД, думала Аня, виновата только она. Позволила ему ухаживать, показала, где живет. Наконец, прямо у него на глазах потеряла контроль — и снова пострадали люди. Володя… Он просто испугался, это понятно. Аня тоже себя боялась.

Самое ужасное, что теперь Пекку держат неизвестно где, хотя он тут вообще ни при чем, — и это тоже ее вина. Она могла бы сознаться — пусть ее даже расстреляют, пусть! Лишь бы отпустили брата. Но Пекка, в спешке пакуя вещи в их коммуналке, стоял на коленях у ее кровати и умолял молчать — молчать и держать марево в узде. «Руки есть — работа найдется, — говорил он. — Ты, главное, меня слушай, и все будет хорошо. Ты, главное, никогда так больше не делай».

Разве можно ослушаться старшего брата — родную кровь и единственного защитника?

Разве можно сдержаться, когда марево захлестывает с головой?

Это противоречие разрывало ее на части. Иногда ей хотелось совершить с собой самое страшное, только чтобы прекратить эту муку.

Ильинский остановился у железной двери, отомкнул ее ключом, одним из десятка на своей связке, жестом пригласил Аню пройти. Осторожно Аня зашла в комнату — крошечную, метра два на два. В противоположной стене было вырублено большое квадратное окно с мутным стеклом. По ту сторону стекла угадывалась практически такая же комната. В ней находился человек. Узнав его, Аня вскрикнула и бросилась к стеклу, прижала ладонь.

— Пекка!..

Он тоже коснулся мутной поверхности черной, измазанной в мазуте рукой, потом показал ей трубку, поднес к уху. Аня нашла аппарат со своей стороны и сделала то же самое.

— У вас две минуты, — сказал за ее спиной Ильинский.

— Как ты? — затараторила Аня в трубку. — С тобой все хорошо? Тебя не били?

Пекка покачал головой:

— Нет, Анни. Все хорошо. Вроде сегодня выпустят. Сказали, буду как-то отдавать долг Родине, но это не страшно.

— Меня водили на обследование, — зашептала Аня, боясь, что Ильинский ее остановит. — Сделали снимки головы и разное другое. Предложили какое-то время пожить в… санатории, понаблюдаться… Но я не останусь, если тебе навредят!

— Анни, за меня точно не бойся. — Пекка улыбнулся и тихонько погладил стекло там, где была ее раскрытая ладонь.

— Мне нужно точно знать. — Аня обернулась к Ильинскому. — Я смогу ему писать?

— Да-да, конечно, — рассеянно ответил Ильинский. Он стоял, прислонившись к стене, и делал вид, что совсем не интересуется их разговором. — Лиза тебе принесет все нужное. — Он посмотрел на наручные часы. — Ну, нам уже пора. Прощайтесь.

— Ты помнишь, что обещала мне? — спросил Пекка настойчиво.

Аня коротко кивнула. Уж этого-то она не забывала ни на секунду — если не считать разговор у следователя Лихолетова.

— Хорошо.

Пекка тоже кивнул и положил трубку, но ладонь не убрал. За его спиной возник мужчина в таком же, как у Ильинского, белом халате, только лысый и с пустым непробиваемым лицом. Он крепко взял Пекку выше локтя и выволок из переговорной. Ильинский похлопал Аню по спине, и она пошла сама.

— Хорошо, Александр Иванович… Я буду сотрудничать, — сказала, когда они поднялись на громыхающем лифте и вернулись в кабинет Ильинского.

— Рад это слышать, — отозвался он, растянув губы в болезненной улыбке.

Сидя за своим массивным столом из цельного дуба с зеленым сукном и резными львиными ногами, он казался куда опаснее, чем в сырых катакомбах. Ильинский бросил взгляд за спину. Там, на стене, висело бессчетное множество часов, от простых ходиков с кукушкой до массивных и золоченых, еще имперских. Все они исправно шли, и стрекот механизмов напоминал пошивочный цех, который теперь казался Ане далеким и пустым сном.

— Время уже позднее. — Ильинский кисло растянул губы, отвел взгляд. — У меня еще дела. Я вызову Лизу. — Он поднял телефонную трубку и набрал короткий внутренний номер. — Она тебя проводит и устроит… Лиза? Лизочка, дорогая, зайди ко мне, будь так любезна. Анечку нашу надо бы расположить с комфортом… Да-да. А это все завтра. Жду.

Он положил трубку, переплел пальцы и уставился на Аню изучающим взглядом, будто умел смотреть насквозь, как рентген.

— Спасибо вам за Петю, — сказала Аня, чтобы избавиться от изматывающего ощущения, словно ее препарируют взглядом.

— Ну что ты, — ответил Ильинский. — Хотел бы я сделать больше, но мое влияние, к сожалению, ограничено только моей компетенцией. По крайней мере, он будет жив.

— Это уже немало.

— Зря они тебя сразу не доставили сюда. Ты, наверное, там натерпелась. — Ильинский кивнул в сторону окна, за которым в поздних сумерках темнело высокое, в восемь этажей, серое здание, куда ее и Пекку привезли несколько часов назад. — Мне когда про тебя рассказали, я сразу все понял. Ты же ни в чем не виновата. И Петя тоже не виноват. Но вот такие это люди. Страшные. Лучше тебе здесь побыть, пока все не уляжется. Поможешь нам… в исследованиях. Снимки твоего мозга… Они очень интригуют. О, а вот и Лиза!

— Александр Иваныч… — Невысокая полноватая женщина в белом халате вошла, шумно отдуваясь, будто всю дорогу бежала. Она радушно улыбнулась Ане: — Ну что, отпускаете?

— Отпускаю, отпускаю! — засмеялся он и замахал руками на Аню, прогоняя. — Идите. Лизочка, ты знаешь: на минус третий, и пока контроль. А там видно будет.

— Бумага, карандаш, — напомнила Аня.

— Да, чуть не забыл! — Ильинский засуетился, выдвигая ящики стола. — Где ж они… А, вот. — Он протянул Ане чистые листы, конверты и красный карандаш. — Почтовый день — четверг. Сам я вряд ли смогу забирать у тебя письма, так что отдавай Лизе, она все мне передаст, а уж я — дальше. Ну все, спокойной ночи!

Аня вышла из кабинета следом за Лизой, прижимая к груди бумагу. Лиза повела ее другим путем, но тоже вниз — по широкой винтовой лестнице. Высокие окна сменились маленькими оконцами, в которые было видно автомобильные колеса, а еще этажом ниже никаких окон уже не было. Аня снова оказалась под землей.

Лиза привела ее к очередной массивной двери в очередном блеклом, больничного цвета коридоре. Распахнула дверь, и Аня зашла в комнатку немногим меньше той, в которой они с Пеккой ютились в общежитии. Здесь стояла металлическая, выкрашенная белой краской кровать с высокой спинкой, на которой стопкой лежали чистая ночнушка и халат. У кровати — тумбочка, напротив — стол с табуретом. Под потолком — решетка вентиляции. А больше ничего. Вместо окна над столом висела картина: голубое небо, желтое поле. Ане показалось, она уже где-то видела этот пейзаж.

— Ну вот, устраивайся, — подбодрила ее Лиза. — Отдыхай пока, набирайся сил.

Она закрыла дверь, и через секунду Аня услышала, как в замке поворачивается ключ — один оборот, другой.

Аня припала к двери, дернула ручку: заперто.

Вдруг стало нечем дышать, будто в воздухе повисла тяжелая дымная пелена. Горло свело, запершило. Послышался треск горящего дерева, потолочных балок — как в детстве, вот-вот рухнет…

Она снова была в ловушке, посреди огня, дыма и пепла. Огненный змей сжал вокруг нее кольцо, но теперь рядом нет Пекки, чтобы ее спасти.

Аня сползла по стене на пол, обхватила голову и затянула себе в колени:

— Между двух утесов Горны красна девица плутала… Обойти нельзя Вуоксу, перейти нельзя Иматру…

Эту колыбельную пела ей мама, а потом, после маминой смерти, — Пекка. Теперь она будет петь ее сама себе, пока еще может дышать, потому что больше у нее никого не осталось.

— Тьму пустил над нею Турсо, вековечный заклинатель… Захотел похитить деву, увести на дно морское.

Когда страх отступил, Аня переползла на кровать, разгладила на тумбочке лист бумаги, тонкий и сероватый, послюнявила карандаш и старательно, будто по прописям, вывела:

«Милый Пекка. Я только что говорила с тобой через стекло и хотела взять за руку, но не могла. Милый Пекка, я чувствую, что меня утянули на морское дно — помнишь заклинателя Турсо? Но когда мы выберемся с этого дна, я верю, мы снова сбежим и все будет как раньше. Держу твою руку, невзирая на стекло, невзирая ни на что. Как сможешь, забери меня отсюда. Твоя Анни».