Александра Ветрова – Пепел над Лох - Нессом (страница 2)

Он поднял руку и коснулся моего лица — тыльной стороной ладони, медленно, так, будто боялся, что я исчезну. Его пальцы пахли дымом и кожей. Они были шершавыми, как кора дерева, и в то же время такими осторожными, что у меня защипало в глазах.

— Ангус, — прошептала я. — Мы не можем.

— Знаю, — ответил он. — Не можем.

Но он не убрал руку. Наоборот — он провёл большим пальцем по моей скуле, затем по губе, и я почувствовала, как моё тело отвечает на это прикосновение вопреки всему: разуму, страху, памяти о Дункане, висящем на верёвке.

Пошёл дождь.

Сначала редкие капли, потом сплошная стена воды. Она хлестала по листьям, по нашим лицам, затекала за воротник. Ангус взял меня за плечи и притянул к себе, укрывая своим телом — нелепо, бесполезно, потому что промокли мы оба за несколько секунд.

— Нужно укрытие, — крикнул он сквозь шум дождя. — Бежим!

Он схватил меня за руку, и мы побежали — сквозь мокрые папоротники, сквозь лужи, которые хватали за ноги, как руки утопленников. Я спотыкалась, но он не отпускал, тащил меня за собой, и в какой-то момент я перестала понимать, где земля, а где небо, где я, а где он.

Хижина появилась внезапно — маленькая, покосившаяся, с дырявой крышей, но всё же стены. Ангус толкнул дверь, и та со скрипом поддалась. Внутри пахло плесенью и мышами, но было сухо — относительно сухо.

Он втащил меня внутрь и захлопнул дверь, привалив её спиной. Мы стояли в темноте, тяжело дыша, и я слышала, как вода стекает с его волос, с моих волос, с наших одежд, образуя лужу на земляном полу.

— Ты цела? — спросил он.

— Да, — выдохнула я. — Кажется.

Он отлепился от двери и начал шарить в темноте. Через минуту я услышала, как чиркает кресало, и вот уже загорелся маленький огонёк — он запалил пучок сухой травы, а затем и несколько поленьев, которые нашёл в очаге.

Пламя разгоралось медленно, но скоро осветило хижину: низкий потолок, полку с глиняной кружкой, в углу — тюк сена, прикрытый рваной тканью.

Ангус стоял у огня, повернувшись ко мне спиной. Его рубаха промокла насквозь и облепила спину, обрисовывая каждую мышцу — широкие плечи, узкую талию, сильные руки. Я смотрела на него и не могла отвести взгляд. Впервые я видела его не как воина, не как защитника, не как старшего брата. Как мужчину.

Он обернулся. И всё понял.

— Сними мокрое, — сказал он тихо. — Я не смотрю.

Он отвернулся к стене, и я, дрожа от холода и от чего-то ещё, начала расстёгивать платье. Пальцы не слушались, пуговицы скользили, и наконец я стянула с себя всё — платье, юбки, сорочку — и осталась нагой, стоя на холодном полу, прикрываясь руками, как Ева после грехопадения.

— Я... у меня ничего сухого нет, — сказала я.

— Возьми мою рубаху. Она на мне, но я сниму.

Он стянул рубаху через голову, не оборачиваясь, и протянул мне назад. Я взяла. Ткань была тёплой — горячей — от его тела. Я натянула её через голову, и она упала ниже колен, пахнущая им, полная его тепла.

— Теперь ты, — сказала я, садясь на сено. — Ты тоже замёрзнешь.

Он повернулся.

И я увидела его — всего, до пояса, потому что ниже он оставался в штанах, промокших и прилипших к ногам. Грудь Ангуса была испещрена шрамами — старыми, белыми, и свежими, розовыми. Один, самый страшный, тянулся от плеча до самого соска — след от сабельного удара, который должен был убить его, но не убил.

— Кто это сделал? — спросила я шёпотом.

— Англичанин при Каллодене, — ответил он. — Я убил его через минуту. Но шрам остался.

Он подошёл к очагу и сел напротив меня, по другую сторону огня. Теперь мы сидели друг против друга, разделённые пламенем, и я видела, как огонь играет на его коже, как блестят капли воды в его волосах, как напряжены его челюсти.

— Ты вся дрожишь, — заметил он.

— Это не от холода.

Наступила тишина. Дождь барабанил по крыше, ветер завывал в щелях, и где-то далеко, очень далеко, послышался звук — низкий, тягучий, похожий на плач.

Волынка.

Я замерла. Ангус тоже.

— Кто бы это мог быть? — прошептала я. — Ведь волынки запрещены. За них вешают.

— Не знаю, — ответил он. — Может, кто-то из горцев. Может, сам дьявол играет по мёртвым.

Звук стих так же внезапно, как и начался. И мы остались вдвоём — в хижине, под дождём, на краю Чёрного леса.

— Иди сюда, — сказал Ангус после долгого молчания.

Он протянул руку. Я взялась за неё, и он притянул меня к себе — на колени, к своей груди, и обнял, сжимая так крепко, будто я была последним живым существом на земле.

Я уткнулась лицом в его шею. Его кожа пахла дождём, дымом и солью. Мои губы коснулись его пульсирующей жилки, и я почувствовала, как он вздрогнул.

— Элспет, — прорычал он. — Не начинай того, что не сможешь закончить.

— А кто сказал, что не смогу? — ответила я, поднимая голову и глядя ему прямо в глаза.

Пламя свечей отразилось в его зрачках двумя бешеными точками.

И он поцеловал меня.

Г

лава

2.

Огонь и плоть

.

Его поцелуй не был нежным.

Он был голодным — как у человека, который слишком долго смотрел на воду в пустыне и наконец припал к ней губами. Ангус целовал меня так, будто хотел выпить досуха, будто от этого поцелуя зависело, взойдёт ли завтра солнце над Шотландией.

Я отвечала ему тем же.

Мои пальцы вцепились в его влажные волосы, спутанные, жёсткие, как грива дикого пони. Он застонал — низко, гортанно, и этот звук прокатился по моему телу, как гром над Лох-Нессом. Его руки скользнули под его же рубаху, которую я носила на себе, и когда его ладони — огромные, шершавые — легли на мою обнажённую спину, я выгнулась дугой, прижимаясь к нему всем телом.

— Ты вся горишь, — прошептал он, отрываясь от моих губ и спускаясь поцелуями к подбородку, к шее, к ямке между ключиц. — Как торфяник в сухое лето.

— А ты — как кремень, — выдохнула я, чувствуя, как его зубы легонько сжимают мою кожу. — Высекаешь искру.

Он поднял голову и посмотрел на меня — в упор, не мигая. В его серых глазах плескалось что-то первобытное, что-то такое, от чего у женщин замирало сердце ещё во времена пиктов, когда мужчины уходили на войну и возвращались с добычей или не возвращались вовсе.

— Последний раз спрашиваю, — произнёс он, и голос его сел, превратился в хрип. — Хочешь ли ты этого? Потому что если нет — я уйду в дождь и буду спать под деревом. Но если да...

— Что — если да?

— Если да, то я не отвечаю за себя. Я слишком долго сдерживался, Элспет. Слишком долго смотрел на тебя и делал вид, что ты для меня — только сестра по клану. Это ложь. Всё это ложь.

Я провела пальцами по его шраму — от плеча до груди, медленно, чувствуя каждую неровность рубцовой ткани. Он вздрогнул, и его член, твёрдый, упёршийся в моё бедро через мокрую ткань штанов, дёрнулся в ответ на моё прикосновение.

— Я не хочу, чтобы ты уходил, — сказала я. — Я хочу, чтобы ты остался. Прямо здесь. Прямо сейчас.

Он зарычал — по-настоящему, как зверь, — и в следующее мгновение я уже лежала на спине на сене, а он нависал надо мной, и свет очага рисовал золотые узоры на его плечах, на его груди, на его лице — суровом, красивом, искажённом желанием.

— Сними это, — сказала я, дёргая завязки его штанов. — Сними всё.

Он подчинился. Быстро, нетерпеливо, разрывая тесёмки, потому что пальцы не слушались. И когда он наконец остался таким же нагим, как я, когда я увидела его всего — мощного, готового, с горящим взглядом — у меня перехватило дыхание.

Он был прекрасен. Не той гладкой, прилизанной красотой, которую воспевают поэты, а красотой дикой природы — неровной, опасной, настоящей. Каждый мускул на его теле жил своей жизнью, каждая вена вздувалась от крови, которая стучала в висках, в груди, в паху.

— Боже, — прошептала я. — Ты...

— Не говори, — прервал он меня, наклоняясь так, что его губы коснулись моего уха. — Не говори ничего. Только чувствуй.