Александра Ветрова – Пепел над Лох - Нессом (страница 1)

Александра Ветрова

Пепел над Лох - Нессом

ПРОЛОГ

Октябрь 1746 года. Шесть месяцев после битвы при Каллодене.

Вода в Лох-Несс была чёрной, как расплавленный сланец, и холодной, как рука мертвеца.

Я стояла на коленях у самого берега, погрузив руки в эту воду, и смотрела, как кровь смывается с моих пальцев. Кровь не моя. Кровь Дункана МакЛауда, моего двоюродного брата, которого повесили сегодня утром на площади в Форт-Уильяме. Английский судья читал приговор с таким видом, будто речь шла о браконьерстве, а не о жизни человека. «За ношение оружия и принадлежность к мятежному клану». Килт, спинх и волынка — вот три доказательства вины, которых хватило, чтобы оборвать нить рода, восходившего к самому Сомерледу.

Я не плакала. Слёзы кончились ещё после Каллодена, когда я видела, как наша земля впитывает шотландскую кровь быстрее, чем дождь — торфяную воду.

— Элспет.

Голос прозвучал за моей спиной, глухой, как удар камня о камень. Я не обернулась.

— Оставь меня, Ангус.

— Не оставлю. И ты знаешь почему.

Ангус МакТавиш подошёл ближе. Я слышала его шаги — он не умел ступать бесшумно, этот огромный воин с руками, которые сжимали меч ещё до того, как он научился писать своё имя. Он опустился на корточки рядом, и я почувствовала запах торфа и овечьей шерсти, который всегда сопровождал его.

— Твоя рука, — сказал он, взяв меня за запястье. — Ты поранилась.

Я взглянула на свою ладонь. В самом деле, на подушечке большого пальца зиял глубокий порез — осколок стекла, должно быть, когда я рвала на себе воротник, глядя на болтающееся тело Дункана. Или камень. Я не помнила.

— Это ничего, — сказала я, пытаясь высвободить руку.

Но Ангус не отпустил. Он вытащил из-за пазухи лоскут ткани — грубый, серый, наверное, от его собственной рубахи — и начал перевязывать мой палец. Делал он это неуклюже, с той тяжёлой нежностью, на которую способны только большие мужчины, никогда не знавшие ласки.

— Ты последняя из МакЛаудов в этих землях, — сказал он, не глядя на меня. — Если с тобой что-то случится, клан умрёт. Не телом — памятью.

— Пусть умирает, — ответила я тихо. — Может, мёртвым нам будет покойнее, чем живым под пятой Георга.

Он поднял голову, и в его глазах — серых, как зимнее небо над Грампианскими горами — я увидела то, что заставляла себя не замечать последние два года. Желание. Глухое, тяжёлое, как предгрозовой воздух. Желание, которое он прятал за заботой о клане, за дружбой с моим покойным братом, за тысячей мелких предлогов быть рядом.

— Не говори так, — произнёс он. — Не смей.

Он отпустил мою руку. Поднялся, резко, будто его подбросило изнутри. Я последовала за ним, стряхивая с юбок песок и мелкую гальку.

Над озером висел туман — плотный, молочный, он полз с воды на берег, укутывая нас в саван. Где-то на противоположной стороне, у подножия холмов, ещё дымились торфяники — их подожгли по приказу английского генерала, чтобы голод довершил то, что начал меч. Запах горелого торфа смешивался с запахом мокрого вереска, и от этой смеси кружилась голова.

— Тебе нельзя оставаться в деревне, — сказал Ангус. — Красные мундиры прочёсывают каждый дом. Они ищут оружие. Ищут мужчин, которые были при Каллодене. Найдут тебя — и что тогда?

— Я женщина.

— Женщина из клана, который поднял меч за принца Чарли. Для них это одно и то же.

Он говорил правду. Я знала это. В Форт-Уильяме я видела, как английские солдаты выволакивали из хижин девчонок лет тринадцати, заподозренных в том, что они прятали своих отцов. Видела, как зажигали дома с живыми людьми внутри — за то, что те укрывали беглецов.

— Куда мне идти? — спросила я. — Все дороги ведут к виселице.

Ангус помолчал. Потом сказал:

— Есть одно место. Замок Гленлит. Он стоит на земле, которую англичане не решились тронуть — слишком древняя, слишком проклятая, говорят. Хозяин умер прошлой зимой, и теперь там только стены и птицы. Я отведу тебя туда.

— Замок Гленлит? — я нахмурилась. — Это же на другом берегу озера. Через Чёрный лес.

— Да. Через Чёрный лес. Там опасно, но не так опасно, как здесь, среди людей, которые продадут тебя за мешок овса.

Я смотрела на него, и в груди у меня разгорался странный огонь — не страх, не надежда, а что-то третье, чему я не знала названия. Ангус был для меня как старший брат. Как скала. Как вещь, на которую можно опереться в любую бурю. И только иногда, в самые чёрные ночи, когда я не могла уснуть от воспоминаний о Каллодене, я ловила себя на мысли: а каково это — быть не просто его опекой, а его женщиной?

Я отгоняла эти мысли как бесовское наваждение. Но сейчас, стоя на берегу чёрного озера, с запахом дыма и крови в ноздрях, я не смогла отогнать их снова.

— Хорошо, — сказала я. — Веди.

Он кивнул. И, прежде чем я успела опомниться, скинул с плеч свой тяжёлый плащ из грубой шерсти и накинул его на меня. Плащ хранил тепло его тела, запах мужского пота и дождя, и на мгновение мне показалось, что я вдыхаю самую суть этого человека — дикую, горькую, неукротимую.

— Не смотри на меня так, — сказал он тихо, и в его голосе прозвучало что-то, от чего у меня пересохло в горле. — Идём. Пока туман не рассеялся.

Он пошёл вперёд, и я — за ним, вступая в его следы, огромные, продавленные в мокрой земле. Позади оставалась деревня, где догорали очаги и плакали дети. Впереди был Чёрный лес, и замок, и неизвестность.

Туман сомкнулся за нашими спинами, стирая прошлое, как вода стирает кровь с ладоней.

Глава

1.

Чёрный лес

.

Лес встретил нас молчанием.

Такая тишина не бывает в природе, где всегда есть хотя бы шорох мыши или крик совы. Здесь не было ничего. Даже ветер, который ещё час назад трепал вереск на берегу, затих, будто боялся потревожить древние деревья, росшие здесь ещё до того, как первые римляне ступили на землю Альбы.

— Держись близко, — сказал Ангус, не оборачиваясь. — И не гляди по сторонам.

Я послушалась, но всё равно смотрела. Деревья здесь росли кривые, покрытые мхом, который в сумерках казался человеческими волосами. Ветви сплетались над головой в такой густой полог, что даже дневной свет с трудом пробивался сквозь него, а сейчас, когда солнце клонилось к закату, под этим сводом воцарился полумрак — зыбкий, мерцающий, полный теней, которые двигались, когда на них не смотрели.

Тропа, по которой вёл нас Ангус, была почти не различима. Иногда она терялась среди папоротников, иногда уходила в низины, где стояла чёрная вода — не лужи, а что-то глубокое, бездонное, что-то, что смотрело на тебя снизу жёлтыми глазами болотных огней.

— Сколько нам идти? — спросила я шёпотом, хотя не было никого, кто мог бы нас услышать.

— До темноты должны добраться до старой хижины лесника, — ответил Ангус. — Там переночуем. Утром — к замку.

Он говорил спокойно, но я заметила, как его рука легла на рукоять кинжала, висевшего на поясе. Ангус никогда не брался за оружие без нужды. Если он держался за нож, значит, чувствовал опасность там, где я её ещё не видела.

Мы шли ещё час, может, два. Время в этом лесу текло иначе — оно растягивалось, как смола, и сжималось, как пружина. Я начала уставать. Плащ Ангуса, такой тёплый на берегу, теперь казался непомерно тяжёлым, а его запах — слишком густым, слишком мужским, он забивался в ноздри и мешал дышать.

— Отдохни, — сказал Ангус, когда мы вышли на небольшую поляну. Здесь деревья расступались, и сквозь их верхушки был виден кусочек неба — серого, низкого, набухшего дождём.

Он усадил меня на поваленный ствол, сам остался стоять, вглядываясь в темноту между стволами.

— Ангус, — позвала я.

— Ммм?

— Правда ли то, что говорят о замке Гленлит? Что там живут призраки?

Он усмехнулся — коротко, без веселья.

— Призраки живут везде, Элспет. В каждом камне, в каждом ручье, где утонул человек. Боишься ты не мёртвых — ты бойся живых.

— Я и их боюсь, — призналась я. — Иногда мне кажется, что я боюсь всего. С тех пор как... — я запнулась, не в силах закончить.

С тех пор как я увидела гору тел на поле после битвы. С тех пор как мне пришлось перешагивать через лица людей, которых я знала с детства. С тех пор как я поняла, что Бог или отвернулся от Шотландии, или никогда не смотрел на неё.

Ангус обернулся. И в этот момент — впервые за всё время, что я его знала — я увидела в его глазах не просто заботу, не просто долг. Я увидела боль. Такую же, как моя. Такую же глубокую и бездонную.

— Подойди ко мне, — сказал он. Это не было приказом. Это была мольба.

Я встала. Сделала шаг. Второй. Он не двигался, только смотрел, и взгляд его скользил по моему лицу, по шее, по плечам, укрытым его плащом.

— Ты так похожа на свою мать, — произнёс он. — Та же стать, тот же огонь в глазах. Я помню её. И твоего отца. Они любили друг друга так, что земля дрожала.

— Зачем ты это говоришь?

— Затем, — он шагнул ко мне, и теперь между нами было не больше фута, — затем, что я не хочу умирать с этим на языке.