Александра Ушакова – Ягиня из Бухгалтерии (страница 2)

Она заперла дверь на массивный железный засов, который теперь был здесь вместо современного замка. Механизм щёлкнул с тяжёлым, окончательным звуком. Пройдя в комнату, Алия рухнула на диван с жёсткой спинкой и разрыдалась. Она плакала от бессилия, от страха перед этим наступающим прошлым, от утраты последнего оплота своей реальности. Слёзы лились до тех пор, пока не наступило полное изнеможение, и она провалилась в беспокойный, тяжёлый сон.

Её разбудил шум.

Не тишина, а настоящий, настойчивый шум за окном. Стук. Скребущий звук когтей по дереву. Алия открыла глаза. В окно её второго этажа, в первые лучи рассвета, ломился чёрный кот. Не просто кот – огромный, с угольно-чёрной лоснящейся шерстью, острыми кисточками на высоких ушах и невероятно пушистым хвостом, как у белки. Он с деловым видом стучал лапой по старой деревянной раме.

Это был кот породы мейн-кун, существо из её прежней, забытой жизни, невозможное здесь и сейчас.

Лия замерла, не веря своим глазам. Она смотрела в рассветное окно, а в нём – на чёрного кота с глазами цвета жидкого золота и утреннего неба. Их взгляды встретились.

– Чего уставилась? – раздался низкий, слегка хрипловатый голос, полный явного недовольства. – Открывай, говорю. Промок я тут, сквозняки эти ваши…

Дрожа, она опустила ноги с дивана и, словно во сне, подошла к окну, отодвинув тяжёлый засов.

Кот впрыгнул внутрь, как чёрная тень, и швырнул себя на диван. Уселся он не как животное, а как человек, до предела уставший за долгий день – развалившись, вытянув лапы.

– Ну что, домечталась, дурында? – проговорил он вполголоса, и в его тоне не было и тени шутки. – Кто загадывает желания в летнюю ночь, на двадцать первое июня? Эх, знала бы твоя матушка… Ох, бедная Ада. Следили, следили за тобой, и вот – не уследили.

– А… вы… ты… Что? Кто?.. – только и смогла вылепетать Алия, чувствуя, как пол уходит из-под ног.

Кот, к её изумлению, грациозно склонил голову в неглубоком поклоне, как истинный гусар, и провёл лапой по усам.

– Я – Ивс. А ты, дурында, загадала в ту ночь. Ага. Загадала от всей души – и вот тебе, расхлебывай. Мне теперь. Пришлось время откатывать, чтобы ты совсем не пропала. Мир-то тебя выставил за ворота. За твою… враждебность к нему.

Ивс, не обращая внимания на её смятение, продолжал ворчать, будто разглагольствуя перед нерадивым подчинённым:

– Вот если бы не господа летние месяцы, со своей силой да долготой дней… Ты, глупая, могла бы и вовсе испариться, как роса на солнце. Так что скажи спасибо роду своему – твоя прапрапрабабушка нас, бывало, в баньке парила, спать укладывала да блинами с пирогами кормила. Долги, понимаешь ли, вещь обоюдная.

– Я… – Алия заикалась, как провинившаяся первоклассница перед грозным директором. Её мозг отказывался складывать эти обрывки в целостную картину. – А кто она, моя прабабушка? И вы… кто? И что вообще происходит?..

Вопросы, накопившиеся за месяцы одиночества, вырвались наружу и разбились о каменную стену непонимания. От этой беспомощности, от давления неведомого прошлого и абсолютного бессилия в настоящем внутри что-то надломилось. Алия сползла на пол, села на корточки и обхватила руками свои колени в поношенных серых джинсах. Глухие, бесшумные рыдания сотрясали её худое тело. Она плакала не просто от страха, а от краха всего, что она считала реальностью.

Ивс на мгновение смолк, его золотые глаза сузились. Он, кажется, впервые рассмотрел не просто «дурынду», а глубокую, живую боль на её лице.

– Ты чего разрыдалась-то? – спросил он, и в его ворчании появилась едва уловимая трещинка. – Отец-то тебе ничего не рассказывал, что ли? Матушки твоей не стало, я знаю… но отец…

– Нет у меня отца! – вырвалось у Алии сквозь слёзы, горько и резко. – Он… он сдал меня. В детский дом. Как вещь.

Она снова сжалась в комок, и её рыдания стали тише, но оттого только безнадёжнее. Это была давняя, выжженная в душе пустота, до которой теперь дотронулись.

Ивс замер. Его пышные усы дёрнулись.

– М-да… – протянул он наконец, и в его голосе прозвучала тяжесть, неподъёмная для кошачьих интонаций. – Дела… Говорили же ей, Аде, не обольщаться людьми. Не слушала. – Он прикрыл глаза, будто вызвав из памяти давний образ. – Эх, помню, вот как сейчас… Как она радовалась, когда её на практику в Теневой Мир направили. В четвёртый сектор. Лучшая на всём курсе была, блестящая… А потом встретила него.

Ивс спрыгнул с дивана с неожиданной для его размеров лёгкостью. Он подошёл к сжавшейся фигурке, потёрся макушкой о её опущенную голову, а затем обнял её за плечи одной мощной, пушистой лапой, слегка похлопывая.

– Ну, ну, девочка… – запричитал он, и его ворчливый голос смягчился, стал бархатистым и тёплым. – Ну, ну… Тоже мне, кикимора болотная нашлась. Ты же Яги. Тебе воду-то лить не пристало.

Он аккуратно, подушечкой лапы, вытер слёзы с её опухших щёк. Его чёрная шерсть была невероятно мягкой и впитывала влагу, как шёлк.

Алия подняла на него глаза – глаза обиженного на весь мир ребёнка, в которых смешались боль, непонимание и крошечная искорка надежды на это странное утешение.

– Какая Яги?.. – всхлипнула она, не в силах понять намёк. – Кто такая Яги?

Ивс отстранился, и в его золотых глазах вспыхнул смешливый, таинственный прищур, полный знания, которое он не спешил раскрывать полностью.

– Той самой Яги, – многозначительно сказал он, и эти слова повисли в воздухе старой квартиры, словно заклинание.

Чай и печенье.

Ивс подошёл к плите и, ловко повернув лапой ручку, чиркнул когтем о коллектор, зажёг газ. Взяв двумя лапами за спинку, он подкатил стул к раковине, встал на него и потянулся к верхнему шкафчику.

– Где-то у меня тут был чайник…

Алия, всё ещё сидевшая на полу, вытерла лицо рукавом свитера. Движения её были медленными, механическими, будто каждый мускул сопротивлялся. Она поднялась.

– Я достану.

Открыв шкаф, она увидела аккуратную стопку из пяти чашек с блюдцами, несколько тарелок и эмалированный чайник с жизнерадостным, почти издевательским в этой ситуации рисунком – красные мухоморы в траве. Мир поддерживал уют апокалипсиса до абсурда. Она молча подала чайник коту.

Ивс, кивнув, налил воду и по-хозяйски расставил на столе две крупные кружки с потускневшей от времени надписью «Сочи-2014». Из банки с надписью «Чай» на магните он достал два пакетика «Greenfield» и уронил их в кружки. Весь этот ритуал был до боли обыденным, и от этого реальность расходилась ещё больше, как треснувшее стекло.

Алия смотрела на это с тихим, ледяным недоумением. Её бухгалтерский ум, привыкший всё систематизировать, бился о парадокс: магический кот, конец света и… олимпийская символика на фарфоре.

– Щас чаю попьём, – проворчал Ивс, усаживаясь на стул и подгибая под себя хвост, – и ты малость успокоишься. На пустой желудок и с пустой головой никакие прозрения не лезут.

Он потянулся к холодильнику (дверца открылась с лёгким щелчком) и поставил на стол стеклянную креманку с вишнёвым вареньем, а затем – жестяную коробку печенья «К чаю» с узнаваемым узором из голубых цветов.

У Алии перехватило дыхание. Такие коробки мама привозила с каких-то совещаний, командировок. Они стояли на верхней полке, и Аде надо было вставать на табуретку, чтобы достать их к приходу гостей. Запах ванили и крахмала, звук отдираемой жестяной крышки… Память ударила, острая и беззащитная.

– Откуда это? – её голос прозвучал сипло.

Ивс, наливая кипяток в кружки, взглянул на коробку, затем на неё. В его разноцветных глазах мелькнуло что-то сложное – не то сожаление, не то понимание.

– Мир откатывается, девочка. Не только камни и брёвна вспоминают старые формы. Вещи… они тоже помнят. Особенно те, что были частью чьей-то жизни. Частью твоей жизни. – Он аккуратно подвинул коробку к ней. – Он, можно сказать, выплёскивает на берег обломки твоего прошлого. Как намёк.

– Намёк? – Алия машинально открыла крышку. Тот самый запах.

– На то, что исправлять нужно не в книгах и свитках, – Ивс сделал медленный, осмысленный глоток чая, – а здесь. – Он ткнул пушистой лапой в сторону её груди, где должно было быть сердце. – Твоя «враждебность к миру» – это стена. И пока ты её не разберёшь по кирпичику, никакая магия не сработает. Ты можешь вернуть всех, но если внутри останешься той же Алей, которая хочет исчезнуть… баланс не сойдётся. Повторится. Только хуже.

Он говорил не как маг или чиновник, а как уставший подрядчик, объясняющий клиенту фундаментальный изъян в проекте. И в этой будничности была страшная правда.

Алия взяла печенье. Оно хрустнуло так же, как тогда. Она отломила кусочек, но есть не стала. Просто смотрела на него.

– Что мне делать, Ивс? – спросила она тихо, уже без истерики, с новой, пугающей пустотой внутри. – Я не знаю, как… ломать стену. Я её не строилa. Она сама выросла.

Кот отпил чаю, прищурился.

– Для начала – выпей чай. Он остывает. А потом… потом начнём с малого. С бухгалтерии. Ты же в ней сильна. Мы составим баланс. Актив – это то, что мир тебе дал. Пусть и через пень-колоду. Пассив – твои претензии к нему. А потом посмотрим, что можно списать, а что – нет. И что нужно вернуть. – В его голосе снова зазвучал знакомый, почти бюрократический тон. Но теперь Алия понимала: это его способ дать ей опору. Систему. То, в чём она могла ориентироваться, пока почва уходила из-под ног.