Александра Ушакова – Теневой мир - 7 (страница 2)

Они поднялись на чердак. Сложили круг из чёрных свечей, купленных у ведьм с Перекрёстка, смешали пепел предков, хранившийся в фамильной урне, со своей кровью. Салли, чувствуя странную, пульсирующую связь с томом, открыла его. Страницы были девственно чисты, белее снега. Тогда она взяла ритуальный нож и, глядя в окно на багровый, похожий на открытую рану, месяц их мира, заговорила. Голос её звучал не как у семнадцатилетней девушки – в нём слышался шелест веков и отзвук древней, как мир, тоски.

– О, Владычица Тишины, Жнец всех времён и народов. Мы, семья Фаррел, взываем к тебе. Мы предлагаем контракт. Мы даём тебе… нашу общую память о дне, когда стали семьёй. День нашего самого большого счастья. Каждый из нас забудет его навсегда. Взамен мы просим твоего прихода. Мы просим двери. Мы просим… шанса.

Они взялись за руки. В комнате погас свет – не свечи умерли, а сам свет, казалось, был выпит тьмой. Холод, не от мира сего, не просто проник в кости – он стал ими, каждой их клеткой. В углу чердака, там, где прежде были лишь тени, начала сгущаться тьма. И из этой тьмы проступила фигура. Не скелет с косой, не канонический образ Ужаса. Высокая, величественная женщина в простых, серых, как предрассветный туман, одеждах. Лицо её было прекрасно той нечеловеческой, леденящей красотой, что таится в глубинах космоса, и исполнено бесконечной, вселенской грусти. Глаза её были двумя чёрными безднами, в которых тихо угасали звёзды.

Глава 3. Дар Жнеца

– Контракт принят, – голос Смерти был тих, как шелест первых осенних листьев, но в нём таился гул, способный оборвать струны самой реальности. – Ваше счастье отныне моё. Его больше нет в этом мире.

Она повернула голову, и взгляд её бездонных глаз упал на книгу. Пустые страницы вмиг заполнились письменами, выведенными не чернилами, а серебристым, мерцающим пеплом.

– Мой дар – не сила. Не власть над жизнью и смертью, ибо власть над ними – иллюзия. Мой дар – Истинное Упокоение. То, чего лишён этот мир. То, что я могу вам дать. Вы сможете давать его другим. И забирать у тех, кто его недостоин.

Её взгляд вновь остановился на них, и на кратчайший миг в чёрной глубине мелькнуло что-то, отдалённо похожее на жалость.

– Лют Малефик боится не вас, мелких гробовщиков. Он боится своего отца, Акума, чей искалеченный дух не находит покоя и по ночам нашёптывает ему страшную правду. Он боится матери, чьё тело, похищенное его врагами, может стать орудием против него. Он построил свою империю на страхе перед концом, сделав сам конец недостижимым. Вы же… вы принесёте конец. Тихий. Мирный. Окончательный. И он будет ненавидеть вас за это сильнее, чем за любую армию живых мертвецов.

Смерть сделала шаг назад, и плоть её начала растворяться, вновь становясь тенью.

– Двери открыты. Первая – в книге, что вы держите. Вторая – в вашем выборе, который вы только что сделали. Помните: даже я не могу забрать то, что дала однажды. И… вы больше не помните тот день. Тот единственный день. Но вы всё ещё семья. Пока сами решите быть ею.

Она исчезла. В наступившей тишине слышно было лишь, как потрескивают свечи. На столе лежала раскрытая книга. На первой странице, там, где только что была пустота, сиял ритуал. Не воскрешения, не подчинения. Ритуал Успокоения. Способный навсегда усыпить неупокоенный дух, превратить зомби в безвредный прах, даровать забвение тому, кто жаждет его больше жизни.

Джеф посмотрел на Лиз. Он знал, что любит её. Знал, что у них есть дети, и эта любовь – единственная реальность в мире теней. Но в том месте, где должна была храниться самая светлая, самая тёплая память, зиял провал. Холодная, ровная, безупречная пустота, от которой веяло такой тоской, что хотелось выть. По щекам Лиз текли слёзы, но она сама не могла вспомнить, почему ей так невыносимо больно.

Салли сжала кулаки. Они заплатили. Ужасную цену. Но они получили оружие, которое в их перевёрнутом мире было страшнее любого проклятия. Оружие милосердия в руках палачей. Они стали аномалией.

Внизу снова застучали в дверь. Громче. Настойчивее. Теперь уже не кулаками – похоже, били тараном.

– Что будем делать? – спросил Чарли, и в его голосе не осталось ни следа детской беззаботности.

Джеф Фаррел взял книгу в руки. Пепел с её страниц осыпался на пол, но слова, выжженные в его сознании, горели неугасимым светом.

– Мы сделаем то, для чего нас призвали в этот мир, – голос его был тих, но твёрд. – Мы будем хоронить. Но теперь – по-настоящему. Навсегда. Начнём с тех, кто ломится в нашу дверь. А потом… потом найдём Меллани Малефик. И решим, достойна ли она покоя. А после займёмся её сыном. Миру, где даже смерть не гарантирует покой, давно нужны новые гробовщики. Ими будем мы.

Они спустились вниз, чтобы открыть дверь. Не как жертвы, ведомые на заклание. Как посланники. Как те, кто несёт в руках своих тишину и конец. Истинный, долгожданный конец. Их семья перестала быть просто семьёй некромантов. Они стали палачами для бессмертных и утешителями для проклятых. В мире вечного рабства они обрели самую страшную и самую желанную свободу – свободу дарить забвение.

А далеко отсюда, в Башне Плача, Лют Малефик, задумчиво глядя в свой хрустальный шар, где, как живые, клубились тени его подданных, вдруг вздрогнул. Ледяной, невесть откуда взявшийся холод кольнул его прямо в сердце – в то самое место, где у обычных существ живёт страх. Он не знал, что это. Но впервые за долгое время своего кровавого правления он почувствовал не гнев и не раздражение, а настоящий, животный, первобытный ужас. Ужас перед тишиной, которая медленно, но неумолимо подкрадывалась к его трону, начиная свой путь из самого Серого Квартала.

Глава 4. Пища для джинна

Чутьё джинна, этот древний, сверхъестественный инстинкт, редко ошибалось. И сейчас оно не кричало – оно выло глухой, подземной сиреной. Это был не голос, а тонкая, ледяная струйка, сочащаяся по позвоночнику, заставляющая его серую, с платиновым отливом кожу покрываться морозным узором, похожим на иней в час перед рассветом. Лют замер у зеркала из отполированного до черноты обсидиана, вглядываясь в собственное отражение. Красные глаза, эти трофеи, унаследованные от отца, всё ещё горели привычным высокомерием, но в их глубине, на самом дне, залегла тень. Тень неопределённости. В мире, который он так тщательно выстраивал, где каждая душа была на строгом учёте, а каждое движение мёртвых – заранее предопределено, появился сбой. Неосязаемый, как сквозняк в наглухо запечатанной гробнице.

«Мать, – подумал он, проведя заострённым ногтем по острию клыка. – Снова она. Даже в своём исчезновении она умудряется отравлять мне существование».

Он вышел в бесконечный коридор, где парящие души, запертые в хрустальных ловушках, освещали ему путь к бальному залу мертвенным, синеватым светом. Его дворецкий, призрак древнего старика с неизменной петлёй на шее, бесшумно плыл впереди, эфемерные одежды его шелестели, как сухие листья. Лют почти не замечал его. Мысли были заняты сложными, многоходовыми комбинациями. Кто мог похитить тело? Старые союзники отца, жаждущие заполучить марионетку, способную управлять его волей? Или сама Меллани, с её холодным, расчётливым умом, предусмотревшая предательство сына и инсценировавшая собственную кончину? Последнее казалось наиболее вероятным. Его мать была блестящим некромантом, переиграть её в её собственной игре было почти невозможно.

Бальный зал «Вечных Утех» гудел, как растревоженный улей. Музыку исполнял оркестр скелетов – костяные пальцы с идеальной точностью перебирали струны инструментов, в которые были вплетены живые нервы, извлекая звуки, от которых кровь стыла в жилах. Пары кружились в вальсе: аристократы-вампиры с бледными, как луна, лицами, демоны низших кругов, щеголявшие своими рогами, магнаты, чьи тела были искусно сшиты из частей разных существ, и их дамы в платьях, сотканных из паутины и живых, извивающихся теней. Воздух был густ от аромата редких благовоний, свежей крови в хрустальных бокалах и того сладковато-приторного запаха разложения, что неизменно сопровождал изысканно мумифицированных спутников некоторых гостей.

Лют вошёл, и зал замер в едином, глубоком поклоне. Его улыбка, обнажившая идеально ровные зубы, стала шире, но глаза остались холодными. Он прошествовал к своему трону, вырезанному из массивного позвонка левиафана, и поднял бокал, наполненный тёмной, густой жидкостью.

– Гости мои! – голос его, усиленный скрытой магией, заполнил собой каждый уголок, каждую щель. – Мы все скорбим об отце. Но даже в скорби жизнь – или то, что мы зовём жизнью – должна продолжаться. Пейте же за новый порядок! За порядок, где каждый мертвец знает своё место, а каждый живой – свою цену!

Зал разразился приглушёнными, но единодушными аплодисментами. Лют пил, но взгляд его сканировал толпу. Он видел малейшую дрожь в бокале у графа-лича, заметил слишком долгий, многозначительный взгляд, которым обменялись демонесса и один из его Стражей. Его чутьё, обострённое до предела, искало источник того самого ледяного холодка.

И тут его взгляд упал на служанку, разносившую фужеры с эликсиром забвения. Молодая, живая. На шее, чуть выше ворота форменного платья, тёмным пятном проступал синяк – след грубых пальцев. Но не это привлекло внимание Люта. Он смотрел на её ауру. Она клубилась вокруг неё, как потревоженный туман, – испуганная, загнанная в угол, полная отчаянного, бесформенного желания. Желания перестать. Остановиться. Уснуть. В мире, где все, от последнего нищего до могущественного джинна, цеплялись за существование любой ценой, это желание было диковинкой. Ядовитой, опасной… и до боли знакомой. Оно отдавало тем же ледяным холодком, что и его собственный, только что пережитый страх.