Александра Ушакова – Свет Мира. Война фей - крылья света и тьмы. (страница 2)
Потому что его сердце билось в такт с отцовским. Потому что он тоже был одинок в этом мире великих братьев и занятой мачехи. Потому что в его жилах текла не только драконья кровь, но и кровь варваров — тех, кто умел слушать тишину и слышать в ней голоса предков. И потому что только он, Шарит, носил в себе ту самую «монолитную» нить, которая могла соединить разорванное — соединить отца с реальностью, прошлое с будущим, Тьму со Светом.
Вльтера ещё раз взглянула на юношу, чья кожа отливала бронзой в лунном свете — не золотой, как у Руциусов, а именно бронзовой, с медным отливом, как наконечник древнего копья, — и тихо, почти неслышно, произнесла:
— Ты тоже не спишь, маленький дракон.
Шарит, словно услышав — а может, почувствовав на себе её взгляд, — поднял голову и посмотрел прямо на окно, за которым стояла Царица Ночи. В его глазах цвета бурного моря плескалась та же тоска, что звучала в бесконечном шорохе чешуи за дверью отца. Тоска по теплу, по прикосновению, по слову, которое никто не решался произнести. И ещё — что-то новое, что-то, чего Вльтера не замечала в нём прежде. Тихая, но несгибаемая решимость. Словно он уже знал, что ему предстоит. Словно уже принял свою судьбу, как принимают неизлечимую болезнь — с достоинством и без лишних жалоб.
Он не ответил. Просто смотрел, и в этом взгляде было столько невысказанной боли, что даже Вльтера, видевшая за свою долгую жизнь тысячи смертей и рождений, почувствовала, как в груди что-то сжимается. Боль эта была не громкой — она была тихой, как вода в фонтане, как звёзды над головой, как дыхание спящего леса. И от этого она казалась ещё более глубокой.
Она отвернулась и пошла дальше по коридору, оставляя за спиной и спящего императора, и бодрствующего принца, и всю эту огромную, роскошную, холодную темницу, которую называли дворцом. Её шаги были беззвучны, но сердце билось громко — впервые за многие годы. Потому что в ту самую секунду, когда взгляды их встретились, Вльтера вдруг поняла то, чего не понимала четырнадцать лет.
Дарад ждал не чуда. Дарад ждал сына.
И этот сын — не Руциус, не тот, кого все называли Светом Мира, а Шарит, «бронзовый медвежонок», «полукровка», «тот, чья мать умерла при родах», — сидел сейчас у фонтана, опустив ноги в чёрную воду, и смотрел на звёзды, отражающиеся в ней. Смотрел и ждал. Ждал, когда отец позовёт. Ждал, когда мир перестанет нуждаться в героях. Ждал, когда Тьма на севере, о которой шептались придворные (шептались, но никто не решался говорить вслух — слишком страшно было признать, что покой — лишь иллюзия), наконец покажет своё лицо.
Угловой коридор выходил на северную галерею, где стены были сложены из чёрного обсидиана, полированного до зеркального блеска. В этих стенах отражалась сама Вльтера — тысяча её копий, каждая чуть более размытая, чем предыдущая, уходящая в бесконечную перспективу. Она знала, что в этих отражениях иногда видят то, чего нет. Пророчества. Предупреждения. Лица тех, кто ещё не родился. Сегодня она не решилась смотреть — слишком явственно чувствовала, что увидит там не себя, а фигуру в чёрном, с крыльями, которые не несут света.
Глава 1. Бунт молодых фей
Впрочем, для эльфийского слуха это гудение было скорее визгом — пронзительным, надрывным, полным юношеского максимализма и магии, от которой у любого уважающего себя стража начинали ныть зубы. Этот звук проникал сквозь века, сквозь магические барьеры, сквозь самую ткань реальности, сотрясая древние своды и заставляя опадать листву с деревьев, что помнили ещё первых эльфов. Листья падали не просто так — они кружились в воздухе, подхваченные невидимыми вихрями возмущённой магии, и в этом танце увядающей листвы было что-то от предзнаменования. Будто сам Лес Предков чувствовал: грядёт что-то, что изменит его навсегда. Листья кружились в ритме, похожем на танец смерти, и их шорох складывался в слова на древнем языке — языке, который помнили только самые старые эльфы.
— Бабушка, ты не понимаешь нас!
Голос звенел под сводами Великого Чертога — древнего зала, вырубленного в исполинском стволе Мирового Древа. Здесь, где каждая стена помнила шаги первых эльфов, а воздух был тяжёл от вековой мудрости, сейчас творилось невообразимое. Огромные колонны из живого, дышащего дерева, покрытые рунами на языке, забытом даже богами, вибрировали в такт голосам молодых фей, и древняя пыльца, тысячелетиями оседавшая на сводах, срывалась вниз золотыми водопадами. Пыльца эта была не просто пыльцой — она была памятью. Каждая крупица хранила образ того, что происходило в этом зале за тысячи лет: коронации, войны, трауры, праздники. Теперь она падала на головы спорящих, оставляя на их волосах золотые, светящиеся следы.
Стайка молодых фей, сверкая крыльями всех оттенков радуги, зависла перед троном Владычицы Лесов. Их предводительница — отчаянная фея с волосами цвета утренней зари и глазами, горящими праведным гневом, — тряхнула головой так, что с её крыльев посыпалась светящаяся пыльца, оседая на древнем, полированном дереве трона. Пыльца была ядовитой — не для эльфов, нет, но для тех, кто попытался бы использовать её в тёмных целях. Это был старый, древний знак протеста, который феи использовали в спорах с эльфами тысячелетия назад. В те времена феи были дикими, непредсказуемыми существами, чья магия могла как исцелить, так и убить. И пыльца эта была напоминанием: мы не домашние зверьки. Мы — стихия.
— Мы не хотим больше сидеть в вашем заповеднике! Мы хотим увидеть мир! Большой мир! С городами, дворцами, людьми и этими... как их... драконами!
Салатария, Владычица Лесов, мать Руциуса и супруга Императора, медленно подняла руку и потёрла переносицу. Жест, который она переняла у своего отца Тилария и который всегда означал глубокую, вселенскую усталость от глупости молодёжи. Её серебряные волосы, в которых запутались живые светлячки (каждый светлячок — душа умершего эльфа, по легендам, вернувшаяся в мир, чтобы служить своей госпоже), сверкнули в лучах магического света, и на мгновение в её фиалковых глазах промелькнула тень былой мощи — той самой, что когда-то заставила трепетать целые армии.
Но сейчас эта мощь была ей не нужна. Сейчас она нуждалась в терпении. В том бесконечном, выстраданном терпении, которое даётся только матерям и правителям. А она была и тем, и другим. Терпение это, однако, истощалось с каждым словом, с каждым визгливым выкриком, с каждым взмахом радужных крыльев, которые, казалось, насмехались над её вековой мудростью.
— Дитя моё, — начала она голосом, способным заставить замолчать бурю. — Ты даже не представляешь, что такое «драконы». И уж тем более — что такое «люди». Драконы — это не сказки на ночь. Это существа, чья магия способна испепелить целые леса за одно дыхание. А люди... люди убивают из страха. Из страха перед тем, чего не понимают. Из страха перед нами.
— Мы хотим представлять! — хором взвизгнули феи.
— Мы имеем право!
— Древний Пакт отменён!
— Свободу феям!
Салатария моргнула. Последний лозунг явно позаимствовали из каких-то слишком вольных песен бродячих менестрелей, которые, несмотря на запреты, иногда забредали в Лес. Она узнала этот мотив — его пели в тавернах на окраинах Империи, и слова там были такие, что даже видавшие виды солдаты краснели. Что эти юные, невинные создания знают о свободе? О той свободе, за которую платят кровью, потом и слезами, которую нельзя получить просто так, по требованию, как кружку эля в трактире?
— Древний Пакт отменили для того, чтобы вы могли жить свободно в своих угодьях, а не для того, чтобы вы... — она запнулась, подбирая слово, — ...мигрировали в Империю толпами.
— Это не миграция! Это туризм! — выкрикнула самая маленькая фея с розовыми крылышками, которые трепетали так быстро, что казались розовым облачком. В её голосе слышалась такая убеждённость, что Салатария на мгновение задумалась: а не слишком ли много вольностей позволили этим детям в последнее время?
Тиларий, дремавший в кресле у камина, приоткрыл один глаз. Древний эльф, хранитель, тысячу лет назад заперевший Врата ценой собственной связи с миром, сейчас выглядел именно так, как и подобает деду, которого внуки довели до белого каления. Его борода, седая и длинная, свешивалась до самого пола, а морщины на лице были так глубоки, что казались трещинами на древней коре. Только вместо внуков у него были правнучки в количестве... он сбился со счёта где-то на пятидесятой. Каждая морщина хранила воспоминание о какой-то битве, о каком-то горе, о какой-то потере. И сейчас, глядя на этих легкомысленных созданий, он чувствовал, как все эти воспоминания давят на него, напоминая, за что была заплачена такая цена.
— Салатария, — проскрипел он, и голос его был подобен шороху сухих листьев, которые ветер гонит по осенней аллее. — Дай им золота. Сколько просят? Откупись. Я помню, в моей молодости с троллями это работало. Мы тогда бросали им мешок монет, и они уходили в свои горы до следующего года.