Александра Ушакова – Мир Тьмы. Кодекс Покоя (страница 3)

– Контракт принят, – голос Смерти был тих, как шелест первых осенних листьев, но в нём таился гул, способный оборвать струны самой реальности. Этот голос не оглушал – он проникал внутрь, становясь частью их существа. – Ваше счастье отныне моё. Его больше нет в этом мире.

Она повернула голову, и взгляд её бездонных глаз упал на книгу. Пустые страницы вмиг заполнились письменами, выведенными не чернилами, а серебристым, мерцающим пеплом, который, казалось, состоял из мельчайших осколков разбитых звёзд. Буквы не были похожи ни на один известный язык – они были старше языка, старше мысли, старше самого времени. И всё же каждый из них понимал их значение с абсолютной, пугающей ясностью.

– Мой дар – не сила. Не власть над жизнью и смертью, ибо власть над ними – иллюзия. Мой дар – Истинное Упокоение. То, чего лишён этот мир. То, что я могу вам дать. Вы сможете давать его другим. И забирать у тех, кто его недостоин.

Её взгляд вновь остановился на них, и на кратчайший миг в чёрной глубине мелькнуло что-то, отдалённо похожее на жалость. Это было нечеловеческое чувство, лишённое теплоты, но в нём было понимание. Понимание того, что они только что сделали, и того, что им предстоит.

– Лют Малефик боится не вас, мелких гробовщиков. Он боится своего отца, Акума, чей искалеченный дух не находит покоя и по ночам нашёптывает ему страшную правду о том, что власть над вечностью – это клетка. Он боится матери, чьё тело, похищенное его врагами, может стать орудием против него. Он построил свою империю на страхе перед концом, сделав сам конец недостижимым. Вы же… вы принесёте конец. Тихий. Мирный. Окончательный. И он будет ненавидеть вас за это сильнее, чем за любую армию живых мертвецов.

Смерть сделала шаг назад, и плоть её начала растворяться, вновь становясь тенью. Её одежды истончались, превращаясь в туман, который, казалось, впитывался в стены, в пол, в саму атмосферу комнаты, оставляя после себя ощущение чистоты, какой не было здесь веками.

– Двери открыты. Первая – в книге, что вы держите. Вторая – в вашем выборе, который вы только что сделали. Помните: даже я не могу забрать то, что дала однажды. И… вы больше не помните тот день. Тот единственный день. Но вы всё ещё семья. Пока сами решите быть ею.

Она исчезла. Не растворилась в воздухе – исчезла так, будто её никогда и не было, оставив после себя лишь лёгкое, едва уловимое ощущение свежести, как после первой весенней грозы. В наступившей тишине слышно было лишь, как потрескивают свечи, да как тихо постукивают зубы Чарли, который никак не мог согреться. На столе лежала раскрытая книга. На первой странице, там, где только что была пустота, сиял ритуал. Не воскрешения, не подчинения. Ритуал Успокоения. Способный навсегда усыпить неупокоенный дух, превратить зомби в безвредный прах, даровать забвение тому, кто жаждет его больше жизни.

Джеф посмотрел на Лиз. Он знал, что любит её. Знал, что у них есть дети, и эта любовь – единственная реальность в мире теней. Но в том месте, где должна была храниться самая светлая, самая тёплая память, зиял провал. Холодная, ровная, безупречная пустота, от которой веяло такой тоской, что хотелось выть. Он попытался вспомнить тот день, когда они стали семьёй. День свадьбы? Рождение Салли? Чарли? Ничего. Только ровная, гладкая, как стекло, поверхность, за которой не было ничего, кроме боли от осознания утраты.

По щекам Лиз текли слёзы, но она сама не могла вспомнить, почему ей так невыносимо больно. Она чувствовала, что потеряла что-то бесконечно ценное, но не могла понять, что именно. Это была самая изощрённая пытка – знать, что счастье было, но не помнить его вкуса.

Салли сжала кулаки. Они заплатили. Ужасную цену. Но они получили оружие, которое в их перевёрнутом мире было страшнее любого проклятия. Оружие милосердия в руках палачей. Они стали аномалией. Они стали теми, кто приносит тишину туда, где царит вечный шум.

Внизу снова застучали в дверь. Громче. Настойчивее. Теперь уже не кулаками – похоже, били тараном. Дом содрогнулся от ударов, с полок посыпались банки, и воздух наполнился запахом пролитых формальдегидов и разбитого стекла.

– Что будем делать? – спросил Чарли, и в его голосе не осталось ни следа детской беззаботности. Он прижимал к груди Писка, который, обезумев от страха, вцепился коготками ему в рубашку.

Джеф Фаррел взял книгу в руки. Пепел с её страниц осыпался на пол, но слова, выжженные в его сознании, горели неугасимым светом. Он чувствовал их тяжесть, их силу, их ответственность. Он посмотрел на свою семью – на жену с мокрыми щеками, на дочь со сжатыми кулаками, на сына, который в свои двенадцать лет уже не был ребёнком.

– Мы сделаем то, для чего нас призвали в этот мир, – голос его был тих, но твёрд. – Мы будем хоронить. Но теперь – по-настоящему. Навсегда. Начнём с тех, кто ломится в нашу дверь. А потом… потом найдём Меллани Малефик. И решим, достойна ли она покоя. А после займёмся её сыном. Миру, где даже смерть не гарантирует покой, давно нужны новые гробовщики. Ими будем мы.

Они спустились вниз, чтобы открыть дверь. Не как жертвы, ведомые на заклание. Как посланники. Как те, кто несёт в руках своих тишину и конец. Истинный, долгожданный конец. Их семья перестала быть просто семьёй некромантов. Они стали палачами для бессмертных и утешителями для проклятых. В мире вечного рабства они обрели самую страшную и самую желанную свободу – свободу дарить забвение.

А далеко отсюда, в Башне Плача, Лют Малефик, задумчиво глядя в свой хрустальный шар, где, как живые, клубились тени его подданных, вдруг вздрогнул. Ледяной, невесть откуда взявшийся холод кольнул его прямо в сердце – в то самое место, где у обычных существ живёт страх. Он не знал, что это. Но впервые за долгое время своего кровавого правления он почувствовал не гнев и не раздражение, а настоящий, животный, первобытный ужас. Ужас перед тишиной, которая медленно, но неумолимо подкрадывалась к его трону, начиная свой путь из самого Серого Квартала.

Глава 4. Пища для джинна

Чутьё джинна, этот древний, сверхъестественный инстинкт, выкованный в горниле тысячелетий и отточенный на крови сотен поколений, редко ошибалось. И сейчас оно не кричало – оно выло глухой, подземной сиреной, которая не достигала ушей, но заставляла вибрировать каждую кость, каждый нерв, каждую клетку его существа. Это был не голос, а тонкая, ледяная струйка, сочащаяся по позвоночнику, заставляющая его серую, с платиновым отливом кожу покрываться морозным узором, похожим на иней в час перед рассветом. Лют замер у зеркала из отполированного до черноты обсидиана, вглядываясь в собственное отражение.

Обсидиан был добыт в кратере потухшего вулкана, где, по легендам, когда-то жили первые джинны, и он хранил в себе частицу их первозданной силы. Сейчас в его глубине отражалось лицо, которое Лют знал лучше любого другого: высокие скулы, точеный нос, идеально очерченные губы, растянутые в привычной, надменной усмешке. Красные глаза, эти трофеи, унаследованные от отца, всё ещё горели привычным высокомерием и уверенностью в собственной незыблемости. Но сегодня, впервые за долгие годы, в их глубине, на самом дне, залегла тень. Тень неопределённости. В мире, который он так тщательно выстраивал, где каждая душа была на строгом учёте, а каждое движение мёртвых – заранее предопределено, появился сбой. Неосязаемый, как сквозняк в наглухо запечатанной гробнице. Сбой, который он не мог ни идентифицировать, ни контролировать.

«Мать, – подумал он, проведя заострённым ногтем по острию клыка. – Снова она. Даже в своём исчезновении она умудряется отравлять мне существование. Как же она всегда это делала. Её тело пропало после ритуала этих ничтожных гробовщиков. Случайность? Или тщательно спланированная игра?»

Он вышел в бесконечный коридор, где парящие души, запертые в хрустальных ловушках, освещали ему путь к бальному залу мертвенным, синеватым светом. Души эти когда-то принадлежали его врагам – мятежникам, конкурентам, тем, кто осмелился бросить ему вызов. Теперь они служили вечными, безмолвными светильниками, их страдания подпитывали магию дворца, делая его стены крепче, а воздух – тяжелее. Лют почти не замечал их, как не замечают мебель, к которой привыкли. Его дворецкий, призрак древнего старика с неизменной петлёй на шее – память о первом владельце этого замка, которого Лют лично задушил шёлковым шнурком, – бесшумно плыл впереди, эфемерные одежды его шелестели, как сухие листья.

Мысли Люта были заняты сложными, многоходовыми комбинациями. Кто мог похитить тело? Старые союзники отца, жаждущие заполучить марионетку, способную управлять его волей? Или сама Меллани, с её холодным, расчётливым умом, предусмотревшая предательство сына и инсценировавшая собственную кончину? Последнее казалось наиболее вероятным. Его мать была блестящим некромантом, переиграть её в её собственной игре было почти невозможно. Она умела ждать, умела выстраивать комбинации, которые раскрывались через десятилетия. Она была как та паучиха, что затаилась в центре своей сети и ждёт, пока жертва запутается окончательно.

Бальный зал «Вечных Утех» гудел, как растревоженный улей. Музыку исполнял оркестр скелетов – костяные пальцы с идеальной точностью перебирали струны инструментов, в которые были вплетены живые нервы, извлекая звуки, от которых кровь стыла в жилах. Эти звуки были слишком чистыми, слишком правильными, лишёнными той мелкой неточности, что делает музыку живой. Они проникали в сознание, гипнотизируя и усыпляя волю. Пары кружились в вальсе: аристократы-вампиры с бледными, как луна, лицами, их глаза горели голодным, красным огнём; демоны низших кругов, щеголявшие своими рогами, которые они украшали драгоценными камнями, сорванными с корон поверженных королей; магнаты, чьи тела были искусно сшиты из частей разных существ – руки великанов, торсы минотавров, лица, стянутые с живых людей и надетые на черепа, как маски; и их дамы в платьях, сотканных из паутины и живых, извивающихся теней. Воздух был густ от аромата редких благовоний, свежей крови в хрустальных бокалах и того сладковато-приторного запаха разложения, что неизменно сопровождал изысканно мумифицированных спутников некоторых гостей.