Александра Ушакова – Мир Тьмы. Кодекс Покоя (страница 5)

Девушка, назвавшаяся Элис, дрожала, но это была не дрожь страха перед болью, а нечто более глубокое, экзистенциальное. Руки её судорожно сжимали подол форменного платья, пальцы побелели, на тыльной стороне ладоней проступали вены. Лют смотрел на неё, и его джиннье чутьё сканировало её ауру, разлагая на составляющие, как химик разлагает сложное вещество на простые элементы. Он видел слои страха – не только её собственного, но и страха, накопленного поколениями её предков, рабов его семьи. Он видел усталость, въевшуюся в самую суть, как ржавчина въедается в металл. И он видел желание. Чистое, отточенное, как лезвие, желание конца.

– Как тебя зовут? – спросил Лют, и красные глаза его впились в неё, как два раскалённых клейма. Он не спрашивал – он требовал, высасывая ответ из самой её души.

– Элис, господин, – ответила она, и голос её был тих, как шорох крыльев мотылька о стекло.

– Ты боишься меня, Элис?

– Нет, господин. Я… устала.

Последнее слово она выдохнула с такой нечеловеческой, надрывной искренностью, что Лют нахмурился. «Устала». В его лексиконе, лексиконе джинна, зацикленного на вечности и власти, такое понятие отсутствовало. Он знал боль, знал страх, знал ярость – но не усталость. Усталость была человеческой, слишком человеческой, и она пахла… покоем. Тем самым покоем, который он так ненавидел и боялся.

– Ты хочешь умереть? – спросил он напрямик, наблюдая за каждой молекулой её существа, за малейшим изменением ауры, за тем, как расширяются зрачки, как учащается пульс, как меняется тембр голоса.

Она заплакала. Не рыдая, не заламывая руки, а тихо, с каким-то пугающим облегчением, будто кто-то наконец произнёс вслух её самую сокровенную, самую запретную тайну. Слёзы текли по её щекам, оставляя влажные дорожки, и Лют, наблюдая за этим, чувствовал странное, непривычное ощущение – нечто среднее между отвращением и… завистью? Нет, зависть была ему неведома. Но в глубине его существа, там, где скрывалась та самая трещина, что он открыл в юности, что-то шевельнулось. Что-то, что тоже хотело плакать.

– Я хочу… чтобы всё закончилось, – прошептала Элис. – Сны. Боль. Даже надежда. Она тяжелее всего.

Лют шагнул ближе, почти касаясь её, и глубоко вдохнул воздух вокруг неё. И почувствовал. Слабый, едва уловимый запах. Не физический – метафизический. Запах свежевскопанной земли на старой, забытой могиле. Запах окончательности. Тот самый ледяной холодок. Он был здесь, в его собственной лаборатории, в душе одной из его рабынь. Инфекция проникла в самое сердце его власти.

– Кто говорил с тобой? – голос его стал острым, как лезвие скальпеля. – Кто нашёптывал тебе эти мысли?

– Никто, господин! Клянусь контрактом! – в отчаянии воскликнула она, инстинктивно потянувшись рукой к спине, где под платьем горело клеймо службы. Клеймо было старым, ещё её бабка носила его, и оно передавалось по наследству, как проклятие. – Это… это само пришло ко мне. Сегодня. Как… знание, что после самой долгой ночи обязательно наступает рассвет. Только рассвет этот – темнота. Тихая, бесконечная темнота.

Лют отшатнулся, будто слова её были кислотой, разъедающей плоть. Это было заражение. Не болезнь – идея. Идея покоя, которая, как чума, расползалась по его безупречно выстроенной системе вечного рабства. И исходила она не от конкурентов, не от бунтовщиков – она рождалась из самого концепта конца, который кто-то в этом мире… реализовал. Кто-то открыл дверь, о существовании которой он даже не подозревал, и теперь оттуда дул ветер, гасящий свечи его власти.

Он вспомнил о двух Стражах, отправленных им за семьёй ничтожных гробовщиков. Протянул руку в пустоту, пытаясь нащупать магические нити, связывающие его с ними. Одна нить оборвалась, растворившись в абсолютном ничто. Вторая была тонкой, как паутинка, и вибрировала с какой-то странной, умиротворяющей нотой, которой в его мире быть не могло. А теперь – вторая тоже исчезла. Оборвалась, не оставив после себя даже боли. Только тишину.

Гнев, холодный и бездонный, как космос, поднялся в его груди. Он не закричал, не взорвал всё вокруг. Он улыбнулся Элис.

– Твоё желание… интересно. Но контракт есть контракт. Ты будешь служить. Вечно. И я сделаю так, что ты забудешь даже само это своё «желание». Оно слишком опасно для моей империи.

Он щёлкнул пальцами. Из тени, услужливо отделившись от стены, выскользнул демон-художник – тщедушное существо с длинными, паучьими пальцами, специализирующееся на тонкой правке памяти. Его лицо было гладким, как яйцо, с двумя маленькими, чёрными точками вместо глаз и ртом, растянутым в вечной, подобострастной улыбке. Он приблизился к Элис, и девушка, не в силах сопротивляться, замерла, глядя в пустоту.

– Вырежи это, – приказал Лют. – Всё. До последней искры. Пусть она помнит только страх. Только страх перед концом. Сделай так, чтобы она боялась тишины больше, чем моей пытки.

Демон кивнул и прикоснулся своими длинными, холодными пальцами к вискам Элис. Она вздрогнула, глаза её закатились, и из приоткрытых губ вырвался тихий, жалобный стон. Лют наблюдал, как из её ауры, клубящейся вокруг неё, вырываются тонкие, серебристые нити воспоминаний, и демон, с хирургической точностью, перерезает их одну за другой. С каждым разрезом лицо девушки становилось всё более пустым, всё более безликим.

Когда всё было кончено, Элис открыла глаза. В них не было ни страха, ни надежды, ни желания. Только пустота. Она смотрела на Люта, и в её взгляде не было ничего, кроме животного, дрессированного повиновения.

– Уведите её, – бросил Лют, отворачиваясь. – И запомните: если я ещё раз услышу о подобных… настроениях среди слуг, я лично превращу каждого в безмозглого зомби. Пусть лучше ходят мёртвые, чем живые, мечтающие о смерти.

Он повернулся к огромному, во всю стену, окну. Взгляд его был устремлён в сторону далёкого Серого Квартала. Там, в этом убогом, захудалом районе, где ютились гробовщики и могильщики, произошло нечто, что поставило под угрозу всё, что он строил. Имя «Фаррел», доселе ничего не значившее, вдруг наполнилось для него зловещим смыслом. Мелкие гробовщики. Захоронения «без права». Именно они должны были хоронить его мать. И именно после их ритуала её тело бесследно исчезло. А теперь – вот это… это явление.

Он больше не чувствовал просто страх. Он чувствовал вызов. Кто-то осмелился привнести в его мир антитезу – не жизнь, не смерть-рабство, а полное, абсолютное, необратимое прекращение. Это было хуже любого мятежа. Это было ересью, подрывающей самые основы его власти. Но в этой ереси была и возможность. Если он сможет завладеть этим даром, понять его, подчинить – он станет не просто правителем, а богом. Богом, который сам решает, кому жить, кому умереть, а кому – обрести истинный покой.

«Что ж, – подумал Лют, и красные глаза его вспыхнули алым огнём холодной решимости. – Поиграем, гробовщики. Посмотрим, что сильнее: моя жажда бесконечной власти… или ваш соблазн небытия. И я узнаю, что вы отдали Смерти взамен. А потом вырву это у вас. И сделаю ваше «упокоение» новым, самым изощрённым видом пытки».

Он махнул рукой, приказывая демону приступать к более тщательной обработке памяти Элис, а сам начал облачаться в доспехи, выкованные из закалённого духа и самой плотной тени. Охота начиналась. Но в этом тёмном лесу, где правила изменились навсегда, ещё предстояло выяснить, кто же на самом деле охотник, а кто – загнанная, но смертельно опасная дичь.

Глава 7. Гнилые Болота: Приют или Ловушка?

Дом Фаррелов опустел с пугающей, лихорадочной скоростью. Времени на сантименты не оставалось – каждая секунда промедления могла стоить жизни. Салли и Чарли, используя древние заклинания пространственного сжатия, которым их научила Лиз, запихивали в походные котомки самое необходимое: ритуальные инструменты, доставшиеся от прабабок – ножи из обсидиана, чаши из черепов, амулеты из высушенных сердец; семейные реликвии – старый, потрёпанный фолиант с записями Алисии, который никто не мог прочесть, но который хранил тепло; пучки сушёных трав – полынь, зверобой, мандрагору, собранную в нужную фазу луны; немного еды – сушёное мясо, хлеб, который испекла Лиз накануне, и флягу с водой, освящённой на старом кладбище. Основной объём, конечно, заняли книги из их домашнего некрополя – те, что были старше самого Люта, те, что содержали знания, которые нельзя было оставлять врагу. И, разумеется, тот самый чёрный том с золотым древом, который Салли, с почти религиозным трепетом, заворачивала в кусок старой, выцветшей ткани, смоченной в растворе, скрывающем магический след.

– Ключ не забрать? – спросил Чарли, указывая на большой, старый ключ от входной двери, всё ещё висевший на гвозде. Ключ был родовой, с ним было связано заклинание, которое удерживало дом в целости вот уже пять поколений. Оставить его значило отдать дом врагу. Забрать – значило лишить себя последней связи с тем, что они называли домом.

Джеф, лицо которого осунулось и стало жёстче, мотнул головой. В его голубых глазах, таких редких в этом мире, мелькнула тень боли.

– Оставь. Пусть думают, что мы внутри, прячемся. Это даст нам несколько лишних часов. А дом… дом мы заберём потом. Или построим новый. Главное – остаться живыми.