Александра У. – Голоса, что вернулись (страница 2)

– Тогда не отвечайте, – прошептал Антон.

– А если ответ уже был? – спросила Ирина и посмотрела на меня.

Мне нечего было сказать.

Вечером мы зажгли огонь и сели как можно ближе. Огонь – это проныра, ему плевать на чужие правила. Может, он пробьёт купол. Может, он и есть дырка. Мы пили чай, в который крошимый лесом сахар падал как снег – не таял сразу, оставался островками. Вадим рассказывал про студенческий лагерь, где ночью вместо сигналки кто-то включал записи плача младенца, чтобы напугать новичков. Мы слушали – и понимали, что запись не так страшна, как отсутствие колонок.

Когда стемнело, голоса начали говорить. Осторожно, как пробуют температуру воды. «Антон…» – и не Антоновский голос. «Ирина…» – и не женский. «Вадим…» – и сухое шуршание, как будто его имя проводят по наждачке. И моё, самое простое, в котором не было ни одной неправильной ноты. Я держал губы сжатыми, пока не почувствовал вкус крови.

– Держимся, – сказал Антон. – До утра.

– А утром? – спросила Ирина.

Антон не ответил.

Ночь была длинной. Когда небо наконец стало не чёрным, а синим, мы уже знали: день – не лекарство. Тишина в свету не исчезает, просто становится прозрачнее.

Мы решили не спорить с лесом. Оставались. Думали. Считали варианты. Складировали у костра хворост – на день, на два, «чтобы не остаться без разговора». Потому что огонь – единственный, кто говорил с нами своим, не чужим голосом.

И всё равно – утром третьего дня мы нашли тропу. Или она нашла нас.

Она была на месте, где её не было. Просто – и всё. Узкая лента, ведущая вглубь бора, туда, где корни чернеют от сырости. Мы не радовались, никому не хотелось объяснять, почему это невозможно. Мы взвалили рюкзаки и пошли.

Лес снова вдохнул.

Часть II. Пустое место

Тропа вела вниз. Не резкий спуск, а едва заметное «всегда чуть ниже», будто мы шли по слиянию высохшей реки. Влажность росла. Мох под ногами стал мягким, как губка. Пахло прелым – не гнилью, а терпеливым распадом. Где-то там, впереди, должен был быть ключ. Я сказал себе: «Ключ – значит, вода, вода – значит, обычная геология. Обычное всегда лечит необычное». Я повторял это про себя, как молитву.

Ключ оказался не прямо ключом. Сначала мы вышли к крошечному озеру – круглому, как наша поляна, только совсем гладкому, как если бы над водой натянули тёмную плёнку. Вода была неподвижной. Ни одной мошки над поверхностью, ни кольца, ни тины. Словно озеро совсем недавно закрыли и забыли открыть. Из него вытекал ручей – узкий, быстрый, крошил на ходу свет, которого как будто и не было.

– Вот и фонарь, – сказал Вадим, остановившись на кромке. – Озеро-лампа из твоих сказок, Мирон.

Я ничего не ответил.

По краю воды были вкопаны три столба – обрубки тонких деревьев, стянутые поперечинами. На них висели деревянные дощечки с выжженными знаками. Я подошёл ближе: знаки были простые, детские – кресты, круги, сломанные линии, треугольники без вершины. Лесные «письма», которые знает всякий, кому хотя бы раз попадалась на глаза деревенская дверь с «оберегами». Тот, кто повесил эти дощечки, не стремился сделать красиво. Хотел – достаточно. Чтобы держало.

– Нехорошее место, – сказал Антон, и я услышал, как в его голосе впервые мелькнуло что-то вроде веры.

– Пойдём дальше, – сказала Ирина. – Не задерживаться.

– Я бы искупался, – сказал Вадим и усмехнулся сам себе. – Шутка.

Мы уже собирались уходить, когда из леса – не с нашей стороны, а от противоположного берега – вышла собака. Нет, не собака. Нечто его роста, его повадок, только пластичнее, будто из чёрной резины. Она остановилась, глянула на нас пустыми светлыми глазами и шагнула к воде. Вода не вздрогнула, когда она вошла. Лишь поверхность чуть осела – как мятая простыня под телом.

– Не идём, – сказал Антон негромко, но так, чтобы никто не подумал спорить.

Мы отошли. Не бежали – отходили, сохраняя равную, почти церемониальную скорость. Лес не препятствовал.

Через сотню метров тропа раздваивалась. Левое ответвление шло вверх, правое – продолжало вниз. Я вытащил компас, посмотрел, где север, прикинул, где должна быть наша исходная поляна. Если верить логике, вверх – к ней. А вниз – туда, где Бор кончается и начинается болото, если верить старому топографическому листу.

– Вверх, – сказал я.

– Вниз, – сказала Ирина.

– Почему? – спросил Антон.

Ирина не ответила. Но я увидел, как она стоит чуть в наклоне, будто прислушивается к полу. А потом понял: вниз тянет. Не как склон, не как идея, а как музыка, которая играет в соседней комнате: вам кажется, что если сделать шаг, вы услышите её яснее.

– Вверх, – снова сказал я и сделал первый шаг.

Мы пошли. И через десять минут вышли… к озеру. С той стороны, откуда пришла собака. Всё вокруг было то же, как в зеркале. Даже дощечки с оберегами – только выжженные знаки на них были «перевернуты», как если бы их смотришь изнутри.

Мы стояли, молчали, дыхание стало громким. И тогда из-за деревьев вышла женщина.

Она шла быстро, гулко наступая на сухие ветки, и вид у неё был ужасно уставший. На плечах – тёмная куртка, на голове – выцветшая шапка. Она остановилась в двух шагах, посмотрела на нас и, кажется, впервые увидела: морщины разгладились, взгляд ожил.

– Господи, люди, – сказала она. – Вы откуда?

Мы переглянулись.

– От… – начал Вадим и осёкся. – Оттуда.

Женщина кивнула за спину, в сторону, которая для нас была «вверх».

– Там – нет, – сказала она. – Там круг, из него не выходят.

– Мы вышли, – сказал Антон.

– Значит, вас ещё не звали, – ответила она.

Она звала себя Марией. Сказала, что живёт в селе у кромки леса, где когда-то было три десятка домов, а теперь – семь. Муж её умер, сын уехал. Она ходит по ягоде, по траве, по тишине. Иногда встречает в лесу «кружки» – такие же, как наш. Иногда – слышит голоса.

– А иногда – вижу тех, кого давно похоронили, – говорила она просто, спокойно, словно рассказывала о рыбалке. – Не такие же, как были. Но похожие. Они не трогают, если не трогать.

– А если тронут? – спросила Ирина.

– Тогда надо идти, – сказала Мария. – Пока ноги помнят дорогу.

– А дорога помнит нас? – спросил Вадим.

– Иногда – да, – ответила она.

Мы стояли у воды. Она – по одну сторону, мы – по другую. И я подумал, что разговор наш тоже разделён этой гладкой поверхностью: мы слышим, но не знаем, где отражение, где – глубина.

– Вам в село надо, – сказала Мария. – Там ночуйте, спросите деда Ероха. Он знает. Он всё знает, что нельзя. И что можно чуть-чуть.

– А вы? – спросил Антон.

– Я домой, – сказала она и показала на тропу вниз. – По низу – короче.

Она ушла. Мы смотрели ей вслед, пока её спина не стала частью леса. Вода не дрогнула. До вечера оставалось часа четыре. Мы решили идти вверх – к полю, к любой дороге, которая выводит из этого странного обледеневшего мира.

Вверх мы не вышли. Мы вышли на ту же поляну – только кострища на ней не было. Просто круг голой земли, как шрам. Трава тоже была ниже. Воздух – плотнее. И было ощущение, будто нас ждали. Не «вот-вот придёте» – а «давно пора».

– Это не наша, – сказала Ирина. – Это другая.

– Какая разница, – буркнул Вадим. – Костёр сложим – будет наша.

Он наклонился, поднял первый камень – и тут мы услышали, как воздух вдохнул. Не лес. Воздух. Наша оболочка. И вместе с вдохом – заиграл шорох, похожий на очень далёкую речь.

– Мирон, – сказал голос в этом шорохе.

– Ирина, – сказал другой.

– Тише, – произнёс Антон. – Не отвечаем. Не слышим.

Мы сложили костёр быстро, непривычно ловко, как делают люди, которым вдруг важно сделать хотя бы что-то правильно. Огонь взялся с первого раза. Тени стволов вздрогнули.

– Слушайте, – сказал Вадим и кивнул в темноту. – Там кто-то ходит.

Мы все услышали. Шаги – не осторожные, не звериные. Человеческие. По кругу. В пределах купола. Не приближаясь и не отдаляясь. Ровный круг шагов, как движущаяся стрелка часов.

– Может, это Мария… – начал я.

– Мария бы позвала, – ответила Ирина.

Шаги остановились. В тишине вспухло моё имя, как пузырь на воде: