Александра Шалашова – Салюты на той стороне (страница 44)

Через десять минут я снимаю Малыша с шеи, но он не торопится бежать к домам. Дома все еще далеко, но гораздо ближе, чем раньше, – мы теперь на стороне Города, и видно, что в домах никого, только обожженные черные окна и балконы. Через речку мы бы даже с нормальным зрением ничего такого не разглядели.

Ребята по одному за спиной сходят с моста, последним Ник – он спокоен, он не видел, что я поднял телефон.

Толпимся, не двигаемся, не знаем куда.

– Нужно в дом войти, – говорю.

– Ты думаешь? – резко, зло говорит Ник, кивает на обожженные, оплавленные пластиковые окна. – Может, не стоит?

– Надо обязательно, – упрямо говорю, – может, там люди есть.

– Ты фильмов пересмотрел.

– Ник, я пить хочу, – вдруг говорит Белка, противная, назойливая Белочка, – давай зайдем, он прав.

– Вам что, в реке воды было мало. – Он огрызается, но сдается.

По лицу видно, что он сдался, давно.

– Мы с Юбкой зайдем, разведаем, что там.

– Пусть Белка со мной пойдет, – говорю, – Белка, не ты.

Ник вмерзает в землю, замораживается, потому что не от Мухи, не от ровесника, а от меня, жалкого, тихого, который только и мог рядом с кем-то быть, шестеркой, услышал.

– Ну потому что, – объясняю, – ты высокий, на солдата похож. Ну и я не очень мелкий, вон ноги какие, лыжи просто… Вот что они сделают, если двух почти что мужиков увидят, похожих на солдат? А если девчонку? Хотя бы сразу не убьют.

Думал, Белка откажется, завопит, но она согласилась, сразу же.

У нее светлые тонкие волосы, не как у Ленки, а еще словно бы детские, как пушок. У брательника в годик были такие, помню.

Дом обычный, частный, во дворе тишина, только возле крыльца лежит мертвая кошка. Белка замирает. Вот сейчас заревет, думаю, все-таки не надо было, не надо было брать девчонку, как же это я не рассчитал, но она молчит. Долго молчит за спиной.

Мне тоже неприятно идти, но стараюсь не смотреть, а еще говорю Белке, неслышно, шепотом – ладно, ну, хватит тебе, ты что, не видела никогда, вон раньше по весне они под каждым сугробом валялись – и кошки, и собаки. А голубей дохлых так и вовсе не сосчитать.

Потом оборачиваюсь, а она ничего, не смотрит на кошку даже.

Но самому не по себе. Вот сейчас войдем в дом, а вдруг там что пострашнее? Что тогда делать будем?

Что с собой взял, что в карманах – вот телефон Ленки, он не работает, ерунда, а вот…

Свисток красный, на веревочке.

Всегда жалею, что в кошмарах-то приходится орать беззвучным, охрипшим горлом, когда ни черта произнести не можешь, а вот если бы свисток!.. Но он со мной только сейчас, наяву. И я прижимаю к губам свисток, заходя в дом, на случай, если от ужаса не сможем закричать.

И мы заходим

дверь открыта и мы уже могли бы догадаться

и мы заходимзаходимзаходим

и я иду первым а Белка не закрывает дверь

потому что внутри тяжело и никого

и внутри пахнет сладко-гнилым

как тогда когда мы с брательником залезли в подвал нашего дома

ради прикола залезли

а там упился спирта «Рояль» уснул и не проснулся какой-то бомж

помню черно-грязную шапку полную выпавших седых волос

и этот запах

как будто магазинный мед испортился

мы сказали отчиму он изменился в лице запер подвал и велел никому не говорить

и мы долго терпели запах который в подъезде тоже скоро почувствовали и соседи позвонили в милицию

я думаю что это не отчим нет не отчим убил того бомжа а потом спрятал в подвал

но только ему хотелось чтобы не мы его нашли

кто угодно только не мы

мы во дворе тусовались когда выносили тело

в мешке понятное дело

так больше не увидели ничего такого

скоро и запах пропал

или так еще пахнет из ведра в котором была вода из пруда для полива с ряской и головастиками и вот когда забываешь ее на жаре а отчим орет

опять сука ведро оставил оно же провонялось а ну иди убирай

и ты бежишь от дачного домика к теплице где оставил ведро чтобы вылить остатки воды в компостную яму

Назад, говорю Белке, быстро назад.

И мы бежим.

Ник, мы бежим, там никого, там хозяева дома, там трупы, там они лежат.

– Ну, – неловко говорит Ник, поднимает руки, останавливает нас, потому что готовы были бежать по мосту обратно, спрятаться, спрятаться, укрыться, – а вода, вода там есть? Вы же пить хотели.

И спокойный стоит.

Тут я только понял, почему это Ник с нами пошел, а Муха остался.

– Блин, какая вода, там же… Ты слышишь?

Ник стряхивает с себя мои слова, переступает через них.

– Ты не оставил там ничего? Никого?

– При чем тут… А, да. Никого. Только Малыш, он за нами бежал, я не мог велеть ему – боялся, что те услышат. А где он?

– Откуда я знаю? Он же был с вами.

– Я думал, что ты… серьезно, Ник. Где собака?

– Значит, больше собаки нет.

Ник спокоен. Вот поэтому, поэтому он, а не Муха. Даже в Мухе жалости было больше.

– Он в доме, да, в доме остался?

– А вы дверь захлопнули, когда уходили?

– Да.

Он отворачивается, показывая, что не интересуется больше, что не будет продолжать расспрашивать.