Александра Шалашова – Салюты на той стороне (страница 46)

И знаю, что пойду.

Только услышал так, что она говорит – не к мосту, а к мосткам, тем самым, где Ник-зануда хотел настоящий причал сделать, думал, что за нами на корабле приплывут, ха. На корабле. Бля, на корабле. Так и приплыли, конечно, на ледоколе. Сухона – глубокая река, но за все время ни одного корабля не показалось, даже какого-нибудь дурацкого «Метеора», а раньше они все время носились, помои свои в воду выливали. Один раз нарочно гадость спустили, гадость прибило к берегу. И потом даже по песку ходили осторожно, перешагивали. Сволочи. Сволочи же, ну.

Встал на мостки, а там какая-то бумажка скомканная белая лежит:

Выдан Нику

Цель: исследовать берег, найти подходящее место для пристани

Действителен до –

а дальше размазалось, не читается. Сам себе выписал, сразу видно. Он и остальное писал, всякую ерунду – чей наряд по кухне, чья очередь мусор выносить. Ежу понятно, что моя очередь – никогда, пусть мелочь возится.

– Что же ты? – говорит девочка за спиной.

– Ничего, – огрызаюсь.

Не удивился, как она прошла бесшумно по траве следом. Не спрашиваю ее имени, потому что знаю, что зовут Акулиной. У нее глаза, полные живых мух, и кладбищенская грязь под ногтями. Ручаюсь, что она разрыла могилы Алевтины и Хавроновны, чтобы – не знаю, что с ними сделать, снять какие-нибудь клипсы, побрякушки с волос, кольца. Уж не помню, в кольцах ли хоронили, а я как думаю – ведь распухнет рука, надо было снять заранее. И на фиг побрякушки в могилах, лучше бы с собой прихватили, а то ведь даже денег ни у кого нет. Спросил Ника – а как собираешься вообще всех по домам разводить, развозить? Автобусы-то не ходят, нужно будет машину ловить. Так бы хоть кольцо водителю оставили, что ли. А Ник посмотрел своими тупыми серыми глазами, от которых девки млеют, и сказал – ты что, думаешь, что никто не поможет детям? Не отвезет просто так? Каким детям, ну? Из всех еще Гошка более-менее на ребенка похож, девчонки. Но только их тела давно где-нибудь в роще лежат, помяните мое слово. Видно было, что не дойдут. Что солдатик этот и сам дойти не в состоянии.

Я не дурак, нет.

Я бы украшения припрятал. Набил бы полные карманы, чтобы пригодилось потом. Потому что вот остановлю я машину, спросят – а бабки-то есть, а я такой: колечко вот с таким камешком подойдет? И повезут куда скажу. Не решил еще, но точно не домой. Что дома делать? Нужно одному держаться, тогда и делиться не придется.

– Почему ты не идешь на тот берег?

– Как мне пойти? Вчера дождь такой был – всю дорогу размыло, я даже к мосту не подойду.

– А ты – так.

– Как?

– Так, – она показывает вперед, – по воде.

– Я что, этот, как его, праведник?

Хохочу. Она подбирает подол платьишка, отходит.

– А почему нет – попробуй, вот и разберемся.

Тошнит, кружится голова – сильнее, сильнее, а я-то думал, что на воздухе не так. После того, как вышли рожки, я все-таки стал потихоньку есть тронутую плесенью картошку, срезая много, понятно, но все срезать не удалось. В самом деле, ведь ничего страшного, я и чипсы когда-то с такими черными и зелеными следами ел. И ничего. Правда, там-то не столько зелени было.

– Валера, – вдруг ласково говорит Акулина, – а скажи мне все-таки: для чего это тебе было? А? Ну правда? Что теперь тут делать одному? И ведь все равно еда испортилась, никому не досталась, ее нельзя было есть, Валера, понимаешь? Если есть такую еду, можно умереть. Если съесть такую еду, непременно увидишь меня.

А я –

ну что же я –

меня все еще рвет, сильно –

из меня что-то выходит, становится черной лужей у ног, стыдно, омерзительно, она же смотрит.

Ты, хочу сказать, почему ты не сделаешь что-нибудь, вызови врача, позвони в скорую, не знаю, если где-то остались врачи, скажи, что мне делать, – я выпил оставшийся активированный уголь, и, по всему, он должен помочь, так отчего?

Зря не разговариваешь, – голос ее становится приглушенным, странно далеким, – что уж теперь не разговаривать? Как маленький, ну правда.

Как вызвать скорую помощь, какой номер?

В голове непослушными пальцами набираю, промахиваюсь. Почему-то это дисковый телефон, точь-в-точь такой у Алевтины в комнате воспитателей стоял. Ржал, что хрень, что могли бы и посовременнее поставить.

Ноль ноль

Ноль ноль ноль где

Ноль где чертова тройка

Не могу ее нашарить, нащупать на циферблате

– Иди, – говорит Акулина, – иди, что уж теперь.

Хорошо, я пойду по воде, пойду, только отстань, замолчи, заткнись. У тебя в косичках оторванные беличьи хвосты – только сейчас разглядел. Они кровят, хвосты, словно недавно оторвали. Под мостками много теплой воды, состоящей из тины, гниющих водорослей, месиво водомерок, а еще показалось, что в воде много мух, они все заполонили, не дали вдохнуть. А я-то думал – крысы, они такими нестрашными теперь кажутся. И я плыву, мухи не боятся, долго и тяжело выплывают из-под рук. А я не очень хорошо плаваю – всегда бесило это, ну когда ты должен сидеть в грязной и холодной воде, делая вид, что это чертовски весело, а потом вылезаешь, ноги в дерьме, а через пару дней начинает болеть ухо. И мать, или еще кто, начинает выяснять – ты что, нырял? Нельзя нырять в наших водоемах, ты что, совсем с башкой не дружишь? И ты валяешься две недели с гнойным отитом, потом встаешь, до фига всего пропустил в школе, учителя вначале вроде как жалеют, потом начинают гнать, что ты, типа, до фига ленивый, вызывают мать, а она говорит – да на хрена я туда пойду, соври что-нибудь, скажи, что смены так выпадают. Но вот мне еще про материны смены болтать не хватало, еще услышит из пацанов кто.

Везде вода и мухи.

– Эй, почему так медленно? Ты же хвастался, что можешь быстрее! – кричит с берега Акулина.

Акулина смеется, чувствую, как она бросает в мою сторону сорванную траву прямо с землей – ничего не долетает, но трава падает в воду, оставляя круги. Земля подпрыгивает лягушкой – и точно может подобраться ко мне, поэтому стараюсь шевелить ногами лучше, делать шире гребки.

Только бы земля не коснулась.

Коснется – умрешь.

Трогаю дно ногой – нет дна; ну ничего, я как-нибудь доплыву, только подальше от Акулины, земли, – что же она домоталась, что я такого сделал? Чувствую, как вода стала плотной от земли, растений, мух, что никуда не исчезли.

Нет дна.

Чувствую, что нужно остановиться, отдышаться. Еще пару гребков – и выдохну, она не докричится.

А когда добираюсь до глубины, золотые кольца и браслеты, которыми набиты мои карманы, неожиданно становятся тяжелыми – и вот ведь хрень какая, не могу выбросить, ничего сделать не могу.

Акулина смеется на берегу, хотя уже вряд ли могу слышать. Смеется, в ладоши хлопает – ай молодец, хороший мальчик, как хорошо плывешь. Плыви дальше.

Меня зовут Валера, хочу ответить, ты уже называла по имени, так почему теперь, – но совсем зря рот открыл, нужно было молчать, терпеть ее идиотские насмешки. А поверил уже, что могу доплыть. Мухи набиваются в рот, становится тяжело дышать, и я выплевываю их, выплевываю, а они берутся словно бы ниоткуда, из меня лезут, изнутри.

XI

Я ждал Сеню три месяца.

Думал, что вернется. В первый день отозвался за него на перекличке.

Мне сказали – ты что, дебил?

Меня спросили, где Сеня.

Я ничего не сказал, тогда спрашивали других.

Он дезертировал, нам объяснили, за дезертирство полагается соответствующее наказание.

Поэтому пусть только вернется, тогда –

тогда.

Дезертировал.

Это так называется.

Я сказал, что нечестно так говорить, потому что у него пропала мама; может быть, умерла.

Старшина сказал, какая на хрен разница, сейчас все умерли, нечего матерью прикрываться.

Больше ничего не сделали.

Я ждал Сеню три месяца.

Лето кончилось, но он не вернулся. Только один из наших, Цыпа, притащил в часть кудлатую собачку, похожую на маленького барашка, – только шерсть свалялась в сосульки, ребра торчат, а глаза гноящиеся, испуганные. Он ел две недели подряд – все, все, что предлагали, даже консервированные овощи из банки. Цыпа не говорил, где нашел, – так, мол, и так, прибился. Все правильно, что не говорил, потому что собака – сразу видно – была нормальная, хозяйская, а где теперь хозяева? Даже думать не хочется. Только это не просто собака уже, дали какое-то имя, но забыл; не держится в памяти, все вылетает. Что с хозяевами-то случилось, говорю, а Цыпа мне – брось выть, без тебя тошно, ну что могло произойти с хозяевами? Ясное дело.

Недавно еще нашли страшное – лежит девчонка, ну прямо как живая, в футболке и коротких джинсовых шортах. Шорты расстегнуты, спущены вниз.

Тьфу ты, черт.