Александра Шалашова – Салюты на той стороне (страница 38)

Только я с ней больше не разговаривала, как-то стыдно стало, что я могу купить дезодорант и остальное, а она – нет, и она так смотрела, когда я ей принесла…

Ведь я и сам думал, отсылая ребят, какое хорошеехорошеехорошее дело совершаю.

Они ушли вечером, с темнотой, а мне целая ночь. Сеня обещал, что они сразу пришлют кого-нибудь, стоит только дойти.

Кого-то на выручку. МЧС, военных, я не знаю.

А сначала не хотел, чтобы они приходили, хотел, чтобы нас оставили в покое, одних.

Не хотел из-за себя, а потом посмотрел на Пресного, как он из туалета не вылезал, ходил бледный, с раздувшимся животом. Потом, когда нашли ему кабачки и томаты, повеселел. Но больше кабачков не было, хотя ребята старались, искали, даже нашли кукурузную муку, которую вроде как ему можно, только никто не знал, что с ней делать.

А потом раз пришли дежурные по столовой, Кнопка и Белка, сказали – Ник, пройди на кухню, пожалуйста. У них таинственные лица, странные, бледные, испуганные, хотя Кнопка и Мухи так не боялась, кажется. Я немного боялся: думал, что после того, как она на суде защищала Крота, стояла словно избитая, нарочно расцарапав себе руки еще больше, Муха ей попробует отомстить, сделать что-то плохое.

Ведь только я видел.

Пацаны не царапают девчонкам руки, даже Муха.

Ник, пойдем с нами. Это охренеть что такое.

Прошел на кухню, а там на столе стоит тарелка с испеченными кукурузными лепешками, теплыми еще.

Это вы придумали испечь, спрашиваю девчонок, хотя уже понимаю – дома у них не делали ничего подобного, они бы не догадались. И верно – Кнопка пожимает плечами, говорит, что в столовой и здесь не было никого, ни единого человечка, а вообще-то они дверь закрывают на ключ, как с самого начала и распорядился.

Мне понравилось распоряжаться.

Тогда кто?

А черт его знает. Написано, что для Пресного.

Повертел в руках записку – и, конечно, не узнал почерк, а просто вспомнил. Потому что той же рукой заполнены наши личные дела, рукой Алевтины. У нее странный почерк, будто детский, крупный слишком.

Пошутил кто-то, я сказал девочкам, следите за дверью лучше, закрывайте окна, когда уходите. А то тут и так муравьи появились.

Какие муравьи, Ник…

Да вот такие. Следите, говорю. Кухня и столовая на вас.

А с лепешками что делать?

Я подумал секунду.

Будут Пресному вместо хлеба. Остальные в холодильник убрать.

А остальным вообще не давать?

Ну это явно Пресному. Остальные могут есть пшеницу, он – нет. Все же понятно.

– Не очень понятно, кто их испек. – Кнопка посмотрела в глаза.

Заметил, что у нее на носу и щеках тот же розовато-персиковый тональный крем, что был утром у Ленки. Он мне воротничок рубашки испачкал, пришлось застирывать, как-то не получалось менять одежду каждый день, потому что наша смена давно закончилась, а я рубашек/футболок/маек ровно по дням рассчитал. А стирать только в девчачьей душевой можно, которую и я не смог считать общей – после того, как туда вошла Кнопка и увидела.

Наверное, после этого я и стал встречаться с Ленкой.

После того, как она так посмотрела туда. Но сама Кнопка никогда не нравилась – невысокого роста, юркая, быстрая какая-то, хотя и красивая: только Ленка бормотала вечно, что, мол, уродка та еще, но нет. Ленка спокойнее, женственнее, и даже понравились пятна белой мази от прыщей, не смытые полностью с вечера, и слой того же тонального крема, и крошащаяся тушь, и размазанные голубоватые тени. Знаю, что никто на такое не смотрит, только девушки сами на себя, а на них – другие девушки. И я.

– Не знаю, кто испек. Не все ли равно – нам хорошо, Пресному хорошо.

Только кукурузная мука скоро закончилась, и кто-то стал по-другому помогать – резал кабачки, чистил картошку, однажды сварил овсянку, но только Пресному ее тоже было нельзя. Мы не знали.

Это было, наверное, на четырнадцатый день после смерти Алевтины Петровны.

Потом Степашка привел парня в военной форме, нервного и усталого. И я сразу понял, что нельзя ему ничего такого рассказывать – про записку, кукурузные лепешки, про то, что Кроту кто-то одежду принес, хотя он в подвале сидел.

К чему приговорил Крота, забывалось, но медленно.

Думал, что не так будет, думал, что мое слово наконец-то станет значить. Когда Юбка толкнул в тот день, в который все за едой побежали, – вырулил в свою пользу, заставил извиниться тихонечко, не при всех. И замяли.

Вот и Сеню Степашка привел ко мне, хотя мог и к Мухе.

Только одно настоящее решение и удалось принять, и с ним не спорили.

Пресного из-за целиакии.

Крота с Кнопкой, потому что не мог смотреть, потому что боялся Мухи, он мог сделать еще что-то, что-то совсем плохое, только не могу представить это плохое.

Блютуза за нытье.

Гошика, потому что маленький, жалкий, в него точно стрелять не будут, не примут за мужчину, за врага.

Ленку за что?

Ленку за крем на лице, за клубничный блеск для губ, за перекрученные лямочки старого застиранного лифчика, обгрызенные ногти, намазанные красным лаком, обычные русые волосы, кое-где с выбеленными прядками: клянусь, ни у одной девчонки в санатории нет мелированных волос, разве что у Сивой осветленные, но целиком, просто дома, не в парикмахерской; за ее песенки в телефоне, за группу «Пропаганда», которую никогда не любил, но когда бормотали, не пели даже:

Где, где открыты двери?

Я бегу по тоннелю – впереди темнота –

то чувствовал что-то такое, даже не с Ленкой связанное, а другое.

То есть как будто мы уже взрослые, живем в Городе, покупаем клубнику, когда захотим, и ее в миске столько, что сразу и не съесть, она алая, мокрая, точно окровавленная. И как будто нам тридцать лет, и мы вспоминаем собаку Малыша, минтай в столовке, одуванчики под окнами, контуры разбомбленного моста над рекой.

Но они его перешли.

Я так чувствую. Уже договорились со взрослыми, и скоро придет спасательная экспедиция, избавит меня от власти, так трудно доставшейся.

Смешно, но из-за этого хотел отправить и Муху, но не смог придумать почему.

Рана-то затянулась, да.

Да и рана была невелика – по-хорошему, Крот просто царапнул его ножом под ребрами, вот глубокая царапина и получилась. Зеленкой обработал края, не трогая саму рану, перевязал, как написано в учебнике по ОБЖ, Муха выл больше. Велел успокоиться – мол, сам виноват, раззвонил всем, что трахнул ее, хотя на самом деле ведь ничего такого не было, признавайся? Не было, пробормотал Муха и к стене отвернулся. Завтра уже гулять можешь, сказал и вышел из лазарета. Вымыл руки, хоть они и не испачкались – царапина высохла почти сразу.

Это было больше двух недель назад.

Муторно, тошно.

Подступает к горлу, не выплюнуть – будто заболеваешь, но вот только разве болеют летом? И все думаю о них, как будто они родственники, братья и сестры. И Ленка. Да, Ленка.

Они уже у взрослых.

Все объяснили, легли спать.

Утром за нами придут.

Или через день – может, никому из взрослых прямо сейчас уйти из Города нельзя. Может быть, он в осаде, в блокаде, но об этом не хочется думать.

Правда, не ночью же, если катер, то ему даже здесь пристать негде. Может быть, имеет смысл утром сходить поставить какой-нибудь флажок, знак возле мостков – мол, вот и пристань?

Что ждать, сейчас пойду, чтобы не думать.

Никогда еще не выходил из санатория ночью, да еще один. Вообще это такое правило – тоже из моих распоряжений: с одиннадцати вечера до шести утра – комендантский час, выходить можно только с особым пропуском. Но только я не придумал особый пропуск, не попросил Белку нарезать белой бумаги.

Надо для себя написать сейчас, чтобы делать все правильно, ни в чем не противоречить.

ОСОБЫЙ ПРОПУСК

Выдан Нику

Цель: исследовать берег, найти подходящее место для пристани