Александра Шалашова – Салюты на той стороне (страница 40)

Вот и все, что я хотел сказать. Надеюсь, вы не против, если я иногда буду заходить и разговаривать. Мне кажется, что сегодня что-то случилось, но я должен пойти пнуть Степашку и Юбку, сказать, чтобы они пост так надолго не оставляли.

Может, в этом и смысла нет.

Из всего нужного, что можно было сделать, Степашка только Сеню и привел. Мог бы и шугануть, и – верю – по голове просто треснуть, чтобы не ходил зря, хотя такого приказа не было. Степашка же. Степашка, что с него взять.

Господи, Алевтина Петровна, вы же не знали про Сеню, что ж это я.

Простите.

Только рассказывать почти нечего.

Он думает, что вы умерли, но когда мы выйдем по замерзшей Сухоне в Город, к людям, я все расскажу, найду его, обещаю, и скажу, где вас на самом деле можно найти – не за санаторием, где я нарочно всякий хлам землей забросал, а сверху положил алую тряпичную розу, а здесь, в этой комнате, которую я вначале хотел под главный штаб переделать, а потом понял, что она не пуста. Даже хотел сюда вначале какую-то еду приносить, только не хотел, чтобы видели, Ленка бы точно поняла, она глазастая, внимательная. Странно быть глазастой в санатории, но я-то сразу понял, что в ней все не так, все.

Я бы носил печенье, оставлял на окне, то есть подарок за Пресного, за все; за то, что все вышло, как хотел.

До свидания.

Неловко киваю, занавески на окне раскачиваются-тревожатся.

Иду в свою комнату, а музыка не утихает в голове.

В холле второго этаже на диване перед выключенным телевизором отчего-то не спит Юбка.

Юбка.

А ведь он давно просил – пожалуйста, Ник, а можно меня в порядке исключения так не звать? Это же не ребята придумали, а воспиталка, значит, вроде как и не считается. Но я сказал – нельзя, потому что иначе что начнется? Никому нельзя менять имена. Я даже Кнопке сказал – выбери уже что-то одно и оставайся, а она сказала, что на самом деле никогда не звали ни Коноплей, ни Конопатой.

– Ты чего здесь?

– А ты? – почти агрессивно, непривычно.

Скрещиваю руки на груди, улыбаюсь, щурю глаза, присыпанные песком сегодняшней бессонницы.

– У меня дела. Странно, что у тебя нет.

– У меня… дела-то. Есть дела. Я вот подумал – вдруг телевизор включился? И скажут что-нибудь… ну, про них, про Солдата с ребятами. Должны быть эти, новости. Пойти новости.

– А раньше, значит, нечего было рассказывать, поэтому не включали – так, по-твоему?

Юбка сегодня заикается.

– Вдруг именно сегодня. Раньше из наших никто не шел через этот дебильный мост.

– А, вот что ты не спишь – волнуешься.

– И ты тоже.

Если кивну, выйдет, что мы одинаковые с ним, думаем одно, не спим, дурью маемся. Не спал, потому что выписывал особый пропуск, спускался к Сухоне, разговаривал с двумя мертвыми женщинами.

– Я вообще-то шел в душ, – холодно говорю, – очень полезно. Я бы на твоем месте тоже сходил.

Но боюсь, что пойдет за мной. И я беру из комнаты новую футболку, зубную пасту и щетку с распушившейся щетиной, иду демонстративно опять через холл, хотя не собирался, вообще ничего такого делать и говорить не хотел, а хотел спать.

Юбка все возится с антенной, проводами, трогает рычажки, на меня глаз не поднимает.

Хочу сказать снова, указать на бессмысленность, а потом думаю: а вдруг, вдруг и на самом деле – починит? Сам не разбираюсь в технике, ни в какой, из-за чего мог бы стать каким-нибудь изгоем, дурачком. Но еще классе в третьем, кажется, понял – вообще не важно, что ты умеешь, а ты просто должен быть больше себя. Не знаю, как объяснить. Ну вот Крот захотел пырнуть Муху ножом, прыгнул и дотянулся.

А до меня бы не дотянулся. И не потому, что умею хорошо уворачиваться или давать сдачи, а просто.

И так всегда, если спрашивают, лезут с советами, даже к доске вызывают.

Это понял сразу, но только ничего во мне не было такого, что могло бы создать это пространство, защитить, возвысить. Крот бы, наверное, начал читать книжки. Он и начал – я даже тайком ему из жалости притащил из библиотеки несколько, оставил в душевой, в камере.

Потом смотрю, а книги все в черной плесени, страшные, размокшие.

Не поэтому ли Сеня так пристально смотрел на книжный шкаф за моей спиной? (Тогда еще сидел в той комнате, за что до сих пор чувствую себя виноватым.) Может, они тогда и поросли плесенью, три недели назад.

Я принес Кроту:

рассказы А. П. Чехова

«Убить пересмешника»

Книгу с оторванной обложкой, а по первым строчкам я не понял. Книги пришлось унести на помойку, где-то слышал, что от черной плесени может начаться кашель, туберкулез. Может, потому Хавроновна так странно разговаривала, будто бы через силу, – она давно вдохнула черную плесень, пока мы не замечали.

Крот бы, наверное, расстроился, что я выкинул книги, – этого же нельзя делать, нужно оттирать, лечить, читать, умирать.

(Не туберкулез, конечно, это я хватил. Туберкулез так не передается. Помню, как еще давно перед лагерем нужно было взять справку в тубдиспансере, что не болеешь, тогда почему-то напрягся, не хотел там ничего касаться. А там какой-то мужик, не знаю кто, не врач, сидел в коридоре просто так, вдруг и говорит: ты не парься, пацан, тут плюсовики не ходят. Сначала не понял, а потом дошло.)

Включаю горячую воду, чувствую спиной чей-то взгляд.

А там крыса, небольшая серая крыса.

И что же, Крот жил с ней?

И не жаловался?

Взял бы уж с собой, если на то пошло. Почему-то думал: что взял – или это не та, а у нас крысы развелись?

Да, кажется, что не та, – эта меня боится, а должна бы привыкнуть к людям. Мне почему-то радостно, что Крот забрал свою крысу с собой.

Пошла прочь, говорю, пошла. Я голый стою, как тогда, когда Кнопка вбежала.

Вообще-то я ее из-за этого в Город отправил.

Не хотел, чтобы видели меня, поэтому всегда хожу в душ один, ночью или ранним утром, когда все спят.

Вот и крыса пускай не видит.

Пошла прочь.

Я думаю, что Кнопка смотрела на мои ноги, а на ноги нечего смотреть.

Когда возвращаюсь назад, Юбка все еще сидит у телевизора, но что-то поменялось.

– Эй, ты что же, на самом деле его починил?

Замираю с мокрой головой, с грязной сложенной футболкой в руках. В телевизоре какая-то картинка, белесая, смутная.

Юбка качает головой.

– Но он же показывает, видишь? Только не могу понять что…

– Так уже час, больше никуда, хоть ты тресни. Ни одного канала.

– Но слушай, это ведь уже хорошо. Значит, они там скоро возобновят вещание, значит, у нас все в порядке. Я ребят позову, скажу.

– Позови.

Юбка странный сегодня.

А когда мы отворачиваемся, телевизор кто-то выключает. Просто нажимает на кнопку – и нет ничего, снова черный экран. Так мама выключала фильм, когда я засыпал – и хотел бы досмотреть, но не мог разжать отяжелевших век. Так и входил в сон под этот звук – мама выключает телевизор, все хорошо.

На следующий день к нам никто не пришел, не приплыл.

И через неделю тоже.

Кончилось сухое печенье, найденное в ларьке.