Александра Шалашова – Камни поют (страница 52)
Я так не могу. Он пожилой человек, и в Отряде его называли только так…
Левый:
Мы не в Отряде. Под Отрядом вы имеете в виду неформальную организацию, созданную обвиняемым по образцу пионерии, так?
Даня:
Хорошо. Прошу прощения. То есть с Алексеем Савинковым?
Иван (оглядывается со сторонам, замечает меня, но, кажется, не узнает – мне лицо его тоже чужое, если бы не назвали – мимо прошел):
Это было больше двадцати лет назад, как могу помнить?
Левый:
Вопрос – почему не были вызваны в качестве свидетелей родители Ивана Бялого?
Иван:
Моих родителей давно нет в живых.
Левый (перебирает бумажки):
У нас нет таких данных.
Иван:
Ну еще бы. Откуда у вас такие данные.
Средний (просыпается):
Еще одно подобное замечание – и вас выведут из зала за неуважение к суду. Даниил Александров, у вас есть только два вопроса. Первый вопрос вы уже задали. Будет второй? Потому что…
Левый (перебивает):
Пока истец собирается задать вопрос, который уже должен был задать, я хотел бы показать коллегам вещественное доказательство, прикрепленное к делу. Так, Даниил?
Даня:
Да. Да, наверное.
Левый:
Не сбивайтесь, истец. Разве не вы принесли камни?
Даня:
Я принес камни и отдал их вам, разве не помните?
Камни?
Какие еще камни?
И почему ничего не говорят про неуважение к суду – ведь Левый обязан все помнить, это такой человек, это такие люди, в чьей памяти все остается, даже самая мелкая рыбка, что в ином случае проплывала бы сквозь нарочно для этого придуманные прутья садка.
Он сошел с ума, и другие сошли с ума, и остальные, и я. Но Левый вдруг ныряет под стол, достает черный портфель, расстегивает молнию и вытряхивает на стол серые камни – обыкновенную гальку, сухую, ту самую, которую привозишь зачем-то с моря, а потом оказывается, что она не блестит, что ты зря гремел в карманах, вытряхивал дома на пол пыль и осколки, и маленькие кристаллики соли, и сонных мертвых морских существ.
Левый:
Это те камни, которые якобы пели, когда этот человек обманывал детей?
Даня:
Да, это те камни.
Левый (торжествующе):
Так что же они не поют, а? Вот они лежат на столе, как тогда лежали в реке – судя по вашему рассказу, – но сейчас они не желают петь. Почему, подсудимый? А, нет, молчите. Ведь если вы не врали детям, если все правда, если над ними не будет ничьей власти, когда пойдут за вами, – сделайте так, чтобы камни запели.
Ну же.
Седой человек не поднимается со стульчика.
Седой усталый человек не поднимает голову.
Левый:
Ну давайте, что же вы? Мы все ждем. Ваши ученики ждут.
Ученики? Значит, мы его ученики – я и Даня, а может быть, и еще кто-то есть в зале, но не вижу и не узнаю?
Правый:
Если вы не можете сделать это сейчас – ничего страшного. Скажите когда – и мы отложим заседание до тех времен, когда вы будете в силах. Ну же. Просто скажите.
Седой человек молчит.
Идиотизм какой-то, неужели никто не скажет, неужели я не скажу – давайте прекратим это, просто давайте прекратим это, вы ведь видите, что он ничего не может, что сиреневые вены обвивают его руки толстыми уродливыми веревками, что острый наконечник палочки вонзается в пол, что табуретка легонько раскачивается и скрипит скрипскрипскрип, потому что он не может быть таким неподвижным, таким спокойным и неподвижным?
Средний:
Ладно, все понятно. Оставим это. Вернемся ко второму вопросу истца.
И тогда он выдохнул, тогда он опустил голову. Левый рукой просто сбросил камни со стола – они упали странно бесшумно, будто и не камни вовсе, а легкие хлебные крошки, что тряпкой стряхивала со стола мама, хотя это и неаккуратно и полы потом подметать придется.
Мама?
Я хотел сказать – Маша, хотел так подумать.
Так фиксировал в голове, чтобы Маше пересказать, представлял сценарием – так врач в больнице посоветовал, когда я пожаловался, что практически никакой последовательности событий не могу запомнить, уразуметь, что за чем следует.
Второй вопрос у Дани был простой, видимо, все ради него и затевалось, – признался ли в разговоре с родителями Ивана Лис в злонамеренности, в указанных преступлениях. Ваня подтвердил, что признался. Но попросил не говорить, потому что иначе парням не видать никакой карьеры, никакого будущего, в том числе и Ивану… Ведь они будут уже считаться
Олег Евгеньевич Бялый
Анжелика Бялая
Нет, не Анжелика, я же помню.
Как же, если не Анжелика?
Это они-то молчали? Они совсем не такие.
– Ну хорошо, – говорит Левый, – Иван Олегович может сесть. Полагаю, что можно вызвать следующего свидетеля.
Никто не возразил, а я не сразу понял – это же я, они обо мне.
И молчание вместе с солнечными лучами, что становились все сильнее, нестерпимее и ярче, накрыло зал.
– Алексей Солнцев, – повышает голос Правый, – вот чего я никак не могу понять, так это почему же вы все ждете особого приглашения? Вы это, вы, второй свидетель, больше нет никаких. Выйдите вперед.
Не хочу выходить, потому что совсем непривычно – с детства терпеть не мог всего: праздничных постановок, утренников, когда в лесу родилась елочка, а потом пионеры-герои, потом «Гроза», следом «Утиная охота», все это настолько не мое, что сложно вообразить.
Но выхожу.
Живот трясется, но под рубашкой и тонким льняным пиджаком вряд ли заметно.
Кружится голова.