Александра Шалашова – Камни поют (страница 18)

– Вот, это разве не то мыло? Упаковка бумажная, беленькая.

– Нет, это детское, оно без запаха. Еще с маленьких времен Женьки научилась покупать. Так кто там у тебя жасмином пах?

– Да так, одна наша, туапсинская, ничего особенного.

1988

Она наша, туапсинская, но встретились в Москве. Наверное, подняла голову, меня увидела, поняла по коже, по глазам. Сел рядом на лавочку в вагоне метро где-то на кольцевой – все пытались вспомнить, между какими станциями, кажется, после «Парка культуры», потому что куда еще мог пойти в последний день?

Всматривались.

Всмотрелись.

Вышли вместе.

– Вы какой-то хмурый.

Она маленькая, Машка, Мышка: у нас бы точно прозвали, но я не хотел о нас, об Отряде.

– Что случилось?

А вчера Башлачев из окна прыгнул, но не хотел ей говорить: такая маленькая, хорошенькая, пусть не знает. Потом все-таки сказал.

– Но он, наверное, старенький уже был.

Другой бы подумал – ну надо же, дурочка, не знает ничего, но я даже как-то умилился, рассказал. Она хлопала ресницами, жалела Сашу, но, кажется, не верила полностью. Зачем такому молодому прыгать, падать?

Маша беспокойно оглядывается, на окна смотрит – но мы занавесили еще раньше из-за некоторых вещей, вроде как психиатр посоветовал: мне не смотреть пока вот так из окна на небо, на кустарники, на асфальт. Но она боится имени, а я нет.

– Можно потише про него?

– А что такое? Тогда, кажется, его песни еще никто не запрещал, это же в девяносто первом случилось?

– Да, после путча.

– Ты знаешь, почему он прыгнул?

– Леш, тебя слишком занимает эта тема. Все неправильно. Ты должен больше думать о жизни, успокаиваться…

– Моя мама тоже должна успокоиться? Так ты знаешь почему?

Ведь рассказывал ей о маме.

Множество раз.

Тысячи.

Как можно так не слышать, совершенно ничего не слышать? И ведь не виновата – вон голову опустила, а слишком короткая челка даже не закрывает глаза. И никогда не скажу, что не нравится такая челка. Вернее, даже не не нравится, а просто не могу заставить себя как-то к ней отнестись, а раньше бы возненавидел.

И я помню о ненависти.

Лучше ненависть, чем вот это обрюзглое, тупое равнодушие. Не разозлился даже, про Башлачева тише заговорил.

– Ну хорошо, скажи мне. Скажи, раз так хочешь.

– Ему просто надоело, что они бесконечно приходили, рылись в его черновиках. В книгах. Представляешь, как это – ты что-то делаешь, пишешь, но тебя ни на секунду одного не оставляют?

– По-твоему, вас тоже постоянно контролировали? Лиса? Отряд?

– Да. Да. Я тогда думал, что это просто случайные люди возле лагеря появлялись, может, туристы какие, я сейчас думаю –

– Тише. Об этом-то точно не стоит.

– Как хочешь. Раз так боишься.

– У меня ребенок. Вообще-то и у тебя.

Чуть было не спрашиваю – какой ребенок, ты чего?.. Одергиваю себя, заставляю себя почувствовать нестерпимый стыд. Но Женя словно и не была никогда ребенком. Маша чувствует, меняет тему.

– Но странно, что ты до сих пор помнишь какую-то девушку, которую встретил в метро. А помнишь день, когда мы впервые встретились?

– Помню.

– Наверняка помнишь гораздо хуже. Для тебя случайные встречи с теми, с кем никогда больше, – важнее, значимее.

Хоть это и тридцать лет назад было. Ты что же, мне сейчас об этом хочешь сказать? Когда мы давно уже друг другу не принадлежим – как жена и муж, как те, кем когда-то сделались?

– Ну подожди, ну пожалуйста, Маш. Я же ничего плохого. Я только Сашу вспомнить хотел. Только тогда у нас о нем нельзя было говорить, его песни не нравились Лису, разудалые слишком, лишенные тонкости.

– Ведь ровесником Жени погиб, правда? – Она сдается, соглашается.

Правда. Кажется. Я никак не могу посчитать, не складываются цифры, не укладываются даты, даже простое – сколько вот Маше лет? Кажется, она на первом курсе училась, когда мы познакомились, но то когда было, а сейчас? Сорок пять? Сорок шесть?

Отжил я свой век, да не так, как человек

– только это ему и нравилось, кажется.

Пойду в монастырь, там буду я жить.

Он и на суде так сказал – кабы бог простил, а женщины в зале закричали, заорали, бросились, милиция едва сдержала. Нельзя же про бога, ну. То есть можно, но самим по себе, частным порядком, а не где-то в государственных учреждениях, при всех. Даже и думать сейчас такое небезопасно, но я верю, что мои мысли за последнее время хорошо привыкли становиться беззвучными, так что можно немножко подумать. Бросали что-то в него, я разглядел – окровавленные платки, многих даже вывели потом, но никаких штрафов не назначили.

Почему окровавленные платки, зачем они бросали окровавленные платки?

Какие-то родственницы Конунга? Я все время напоминаю себе, что он-то не интернатский был, что он просто ходил к Лису в Дом пионеров на секцию и что встретились мы впервые именно там.

Даже одну запомнил – черное, старое лицо, с несколькими полосками-морщинами, а держит себя так, будто ее дочь, – да ведь там девочек почти и не было, и девочки никогда не могли пожаловаться на плохое отношение. Ко всем одинаково, мы – товарищи, мы – Отряд, с нами не могло ничего плохого произойти.

Его и верно обвинили всего-навсего в причинении смерти по неосторожности, но срок по этой статье как раз тогда увеличили до пяти лет. Мы думали, что будем его навещать, но вышло иначе.

– Господи, Леша. – Маша качает головой. – Какие еще окровавленные платки, все-то тебе мерещится.

Ладно.

Ладно.

Дальше.

1988

С маленькой попрощался, побежал на телеграф, междугородный звонок заказывать, обещал. Ровно в девять он будет ждать меня на переговорном пункте, только не опоздать бы. И ведь почти опоздал – с маленькой обменялись адресами, посмеялись, что оба адреса в Туапсе, а мы-то поначалу как дурачки, как чужие, не признали друг друга. Она еще расспрашивать стала, мол, в какую школу ходил, потому как школ не так много и странно, что не встречались раньше. Я еще про Дом пионеров сдуру сболтнул – мол, ходил, а много ли ходил? Только поначалу, пока мы окончательно не обосновались возле Кадошского маяка, сделали такой лагерь, чтобы ветром не сдувало, чтобы для зимы подходил. Честно говоря, до сих пор не знаю, как Лис получил на такое разрешение, все-таки стройка, земля, дети. А тогда не задумался.

Ну так что, ты в какую школу ходил, повторила маленькая.

Не ответил.

Может быть, и не напишем никогда друг другу, так что рассказывать? Стыдно. Про школу стыдно, а про Отряд все и так знают. Ну, из тех, кто в городе и в районе, а скоро узнают и в столицах, так он обещал.

Туапсе на связи, будете говорить?

И, оборачиваясь к маленькой, – подожди меня, хорошо? Пять минут, ладно? И она кивнула, отошла к окнам.

Прости, Маш.

Да, да, конечно.

Тороплюсь.

Телефон-автомат