Александра Шалашова – Элеватор «Две башни» (страница 2)
«Папе не буду говорить, – мрачнеет мама, когда мы идем к нашему деревянному дому. – А то он живого места на тебе не оставит. И хочется, чтобы неповадно было, а все равно жалко».
Но только я думаю, что ей не было меня жалко.
Глава 1
Чёрный
Из поезда выходит одна, не оглядывается на вокзал, объясняет себе, что просто вышла первая, а остальные сейчас выйдут тоже, пойдут к остановке автобуса или стоянке такси.
Она почему-то мчится сразу на Ленинградку, а не к их бывшему дому – успокоиться, что ли, поездную муть сбросить. На перроне мысленно пообещала себе, что не будет всматриваться в лица встречающих, надеясь разглядеть того, кто ей писал: «Правда, на фиг тебе это сдалось, Аленька, ты что, окончательно кукухой поехать хочешь?»
Раньше Слава встречал. Всегда, после каждой поездки, а если написал сейчас, то ведь тоже должен встретить? «Господи, и ведь бред-то какой. Бред, бред, бред».
«Нужно не думать о всяком, нужно написать Льву». Аля даже достает телефон, а потом вспоминает – они же поссорились и он ушел. Не написал ни словечка, хотя она ждала утром. «Не буду писать. Вообще всю поездку писать не буду, пусть знает».
Она идет сквозь мутные, немноголюдные улицы. Спотыкается о доски, отвалившиеся, видимо, от черного оконного проема какой-то заброшки. Заброшки были и раньше, вечно что-то стояло такое, рассыпающееся заживо, под зеленой дерюгой и досками, изъеденными гнилью.
На Ленинградке ветер.
На Ленинградке запах. Тяжелый, сладковатый, удушающий, ни из одной пекарни так пахнуть не может, ни из одной кофейни. Она на пробу дергает дверь бело-голубой «Белотурки» – конечно, закрыто, но ведь и рано еще. На пыльные витрины она старается не смотреть.
Замерзший музыкант в черных перчатках с обрезанными пальцами-ниточками касается аккордеона, но звук появляется намного позже, с трудом проходя сквозь воздух. Аля никак не привыкнет заново к этому новому холоду – так дует с набережной, с Волжского проспекта, ветер насквозь проходит узкие улицы, перпендикулярные реке. Эти улицы называют здесь
Каждое лето, впрочем, катера сталкиваются. Иногда такое даже в федеральные новости попадало, но Аля давно не слышала о Самаре никаких новостей. Вернее, они приходили, тревожные, разные, но потом как сказали, что
И она поверила.
Как отрезало.
Слава жил на новой набережной, в доме-интеграле, так и местные говорили, и все таксисты знали. Но заметно это не сразу, потому что если с земли, от подъездов если смотреть, то самый обыкновенный дом, хоть и длинный, а загибающийся где-то там, далеко, ближе к четвертому подъезду. Она вначале внимания не обращала – а больше на разные яркие цветы на клумбах, какой это был месяц? Месяц, когда она трясущимися руками распихивала по сумкам необходимое, а об остальном не думала. Кажется, сентябрь. Георгины и гортензии.
Аля прячет кисти в рукава куртки, ветер становится невыносимым. Справа еще одно кафе, но название незнакомое, наверное, открыли уже после того, как она уехала, – Аля заглядывает в окна, но они оказываются пустыми и темными. Когда оно успело закрыться? Наверное, ее не было слишком долго. Аля отворачивается от темных окон – кажется, в одно из них кто-то успел попасть камнем, и сеть тоненьких трещин с пауком-дырочкой по центру неприятно царапнула взгляд.
Нарочно, когда шла с вокзала, замечала изменения – так бывает, когда на каникулы возвращаешься в город, из которого уехал учиться. И всё видишь: и вокзал видишь, и достроенную часовню возле вокзала, на которую оглядывалась всё детство. Ее не было четыре года. И даже сейчас, на не согревающейся никак весенней улице, она вспоминает те георгины и гортензии, к которым выходила всякий раз, когда спускалась с их пятого этажа. Интересно, есть ли они еще? Сейчас, конечно, где-то в земле, не успели появиться. Но это не значит, что цветов нет совсем.
Почему дом был похож на интеграл, кто придумал его так, кто выстроил?
Слава бы наверняка мог рассказать, он понимал в истории, помнил всё про свой город, все мелочи, памятники, исторические названия улиц.
Слава бы объяснил, но четыре года назад он упал с крыши.
Да, всё так и было.
Она выходит на улицу Куйбышева и долго идет вперед, закрываясь руками от ветра. Может быть, и тогда, на крыше, был такой ветер?..
Она подходит к кофейной палатке, которая, кажется, открыта, она такие еще в прошлой жизни здесь замечала – бело-красная, в виде огромного стаканчика с кофе, а там внутри человек, бариста, постучишь ему в окошко, появится лицо. Аля иногда представляла себя сидящей в этом стакане среди улицы, среди ветра.
– Мне большой американо, пожалуйста. Сахар и сливки не нужны.
Там кто-то смеется.
Не отвечает.
Она повторяет просьбу громче.
Бариста продолжает смеяться. Она прислоняется лбом к стеклу – и видит, что там не бариста, там сидит бездомный с шелушащимся красным лицом. Она отшатывается, но его смех еще долго звучит за спиной. Она успевает заметить краем глаза, что вся грудь бездомного, его бесцветная олимпийка испачкана чем-то темным.
Бормочет что-то. Непонятное. «Какие еще сливки, у тебя чердак потек совсем?» – ей слышится. А может быть, и другое слово. Что было на его груди? На секунду Але кажется, что это кровь – что пробита грудь, будто какая металлическая труба или балка сорвалась, прорвала легкую футболку, впилась в тело. Вначале даже и не больно, просто горячо, не сразу замечаешь, с задержкой боль приходит, как в детстве, когда ударяешься локтем об угол стола.
Кровь вытекает, рана пульсирует под пальцами.
Кровь вытекает.
Запах чего-то гниющего, теплого,
Вспомнила о Славе – тогда ведь было много крови, правда? Она особо не видела, ей не дали посмотреть, а Славу на руках нес Тролль… Она с силой вонзает ногти в запястье, чтобы не помнить и не думать. Нужно вспомнить, какая маршрутка довезет до их бывшего дома-интеграла, который отныне не их, да и они – не его. Она даже спрашивает на остановке на улице Куйбышева – а какая довезет, потому что она даже улицу забыла. Стоящие на остановке не отвечают.
Она пробует иначе.
– Вы автобуса ждете?
Не отвечают. Она решает просто сесть вместе со всеми, как делала раньше в чужих городах, – куда-то да привезет. Но автобусов нет, останавливается только белая разваленная «газель» без номеров, туда набиваются люди и ни о чем не спрашивают водителя.
– Эй, – ее локтя касается мужчина в лыжной шапочке, – ты к интегралу хотела, запрыгивай.
– Почему нет номеров? И чем так пахнет в городе, неужели вы не…
Она хочет продолжать спрашивать, но мужчина в лыжной шапочке неожиданно закрывает ей рот сухой морщинистой ладонью. Она успевает разглядеть даже грязь под его ногтями – хочется отшатнуться и орать, материться, но почему-то другие пассажиры молчат.
Сидят друг напротив друга и молчат. Никто не кричит водителю – на следующей, останови на следующей. И водитель останавливается на каждой
Возле дома-интеграла они с мужчиной выходят.
– Вы чего меня трогали? Совсем уже? – Вот здесь-то можно покричать.
– Дура. Ей помогаешь, а она… – Мужчина сплевывает на асфальт, отворачивается. – Ты чего, с дуба рухнула? Это же
– Вижу, что не зеленая. А это что, дает вам право меня трогать, не пойму?
Мужчина сплевывает еще раз, мотает головой, уходит от остановки – хорошо, что в противоположную сторону, а то бы еще дворами с ним идти. Тьфу. Ей бы лицо помыть чем-нибудь сейчас, рот прополоскать. Аля вытирает губы тыльной стороной ладони, всё еще чувствуя мерзкий привкус чужой кожи.
Дом-интеграл стоит за другим домом, нормальным, что окнами на Ново-Садовую.
Сейчас, весной, на клумбах уже наметились цветы – раньше, чем в Москве. И легкая прошлогодняя темная трава заметна среди них, никуда не денешься. Аля чувствует запах земли. На скамеечке сидит старуха в слишком теплой шубе, закутанная в платок.
– Ты чего здесь?
Аля оглядывается, но больше никого.
– К кому?
Старуха разглядывает ее из-под платка.
– Я жила здесь давно, вот приехала…
Зачем приехала – посмотреть? Поплакать? Но и слёз нет.
– Я тут всю жизнь живу, а тебя не видела.
Аля понимает, что ее наверняка видела раньше, просто всё забылось, расплылось в мареве, она так в больнице и описывала это, когда психолог спрашивал – истаяло, нет больше, вот как будто акварельную краску в море вылили, секундочку она там побыла, а потом пропала.
Но бабки-то обычно всё помнят.
– Нет, а может, и видела я тебя где, так уж и сказать сложно. Волосы отросли, что ли? Беленькая такая ходила?
Она кивает. Она Аля – Аленький цветочек, но совершенно не как из сказки, когда были, например, Розочка и Беляночка. Вернее, она тогда Беляночкой была, которую убили первой.