Александра Шалашова – Элеватор «Две башни» (страница 1)

Александра Шалашова

Элеватор «Две башни»

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)

Книга создана в рамках писательской резиденции Дома творчества Переделкино

Редактор: Мария Головей

Издатель: Павел Подкосов

Главный редактор: Татьяна Соловьёва

Руководитель проекта: Александра Казакова

Арт-директор: Юрий Буга

Корректоры: Елена Барановская, Ирина Панкова

Верстка: Андрей Фоминов

Дизайн обложки: Борис Хазанов

© А. Шалашова, 2026

© ООО «Альпина нон-фикшн», 2026

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Пролог

Он всё для нее делал, а она сучка.

Они орут друг на друга посреди Казанского вокзала, и она, видимо, говорит что-то мерзкое и неправильное, поэтому он даже не дожидается, пока она зайдет в вагон и найдет свое место. Он уходит по перрону обиженным шагом, не оборачивается, хотя раньше всегда дожидался проводницу, чтобы она обязательно сказала – провожающие, выходим. Без этих слов муж как будто не имел права оставлять ее одну.

«Ты бы лучше к живым ревновал» – вот что сказала, сказала своему мужу Льву, который был с ней, вернул, спас. Волосы держал, когда от таблеток рвало, потом обнимал, когда знобило. И просто так обнимал. Всё делал, а она…

Аля даже пыталась объяснить, что нарочно никому, кроме него, о поездке в Самару не рассказала, потому что это не так важно, просто надо кое-что проверить. Она ненадолго, на несколько дней, а потом вернется, это Лев точно должен был понять.

Проводница заглядывает, торопливо перечисляет правила поведения в поезде, потом смотрит с жалостью, приносит кофе, и Аля уже представляет, как ложечка будет всю ночь звенеть о стекло.

– Скажите, я одна буду? – Аля спрашивает, с детства любила знать, радовалась, когда оказывалась одна в купе.

Проводница говорит, что узнает, но не возвращается. В купе быстро становится душно, и она снимает толстовку, оставшись в белой маечке на тонких бретельках, потом ложится и укрывается влажноватым пододеяльником.

Болит что-то на скуле. Она трогает рукой, намеренно сильно прижимая пальцы, чтобы почувствовать. Синяк? «Это что, это кто меня?» – смазывается мысль, летит. Что-то стучит в сердце и ниже сердца, отдается. Тук-тук, стук-стук. Это что? Она пробует не обращать внимания. Гладит синяк снова, не стирая, проявляя. Болит еще сильнее. «Так мне и надо, – она думает. – Так мне – еще и еще. Я заслужила. Стук-стук. Тук-тук».

Ведь это не муж, муж ее никогда не бил, только жалел. Даже смешно представлять – кто, Лёва, с его кудрявыми волосами, ласковыми руками с короткими пальцами? Он не мог, но всё явственнее в темноте под закрытыми веками представляется тот, кто мог. Извинился потом, конечно, в сущности, она была сама виновата, это она кричала, что раз у них никогда не будет детей, то нет смысла дальше жить вместе. Расстались они не из-за этого.

Сон быстро приходит, сминает в голове все мысли.

Аля открывает глаза в разбавленной неяркой лампочкой темноте. Ложечка лежит на столе рядом со стаканом, в котором вечером проводница принесла ей кофе. Когда успела вытащить, помнится же отчетливо звон, который стоял здесь всю ночь?

Тук-тук.

Проводница стучит в двери купе, приоткрывает – полоска света отсекает нижнюю полку Али, высвечивает синие полоски на обнажившемся матрасе. Мелькают красные волосы проводницы, ее брови как будто нарисованные перманентным маркером с голубоватым отливом. Уж у нее-то точно никогда не размажется косметика, даже если проводница разревется, как Аля во сне.

«Ну что же вы не вернулись, – думает Аля, – что же вы мне вчера не сказали?»

– Уважаемые пассажиры, просыпайтесь, через полчаса Самара.

Аля садится, трогает лицо – под глазами засохшие дорожки слёз, а веки опухли и покраснели. Проводница почему-то не уходит, ждет. Что-то еще нужно?

– А, вам же за кофе нужно деньги отдать, – вспоминает, – сколько там нужно?

– Да тут уже что, – проводница отмахивается, – нисколько.

Она сразу же уходит, но странно всё же – будто что-то сказать хотела, а не решилась. И почему – «тут уже что?».

В туалете смотрится в зеркало – никаких синяков, нечего было даже и проверять. Это всего лишь сон, кошмар. Наверное, проснулась, всхлипывая, хорошо еще, что в купе никого не было. Да и сейчас возле туалета никого, как будто проводница говорила слишком тихо и никого не разбудила, кроме нее.

Все в поезде будто под большой дозой кветиапина – не могут проснуться, тяжело чувствуют свои тела. У нее такое было, когда только принимать начала: тело привыкало, не могла проснуться до трех часов дня, никакая проводница не разбудила бы.

Когда она идет обратно, по-прежнему никого не видно, а все двери в купе закрыты.

Когда она возвращается, за окном уже показывается большая Волга, очистившаяся ото льда, и привязанные лодочки – раньше, когда она просто ездила в гости к Славе, ей всё время хотелось ненадолго выйти из поезда здесь, посмотреть, как река может быть такой огромной, что за травы с узкими длинными стеблями и желтыми пушистыми головками растут на ее берегах, как спят лодочки, какими веревками они привязаны к деревянным причалам. Какие ласточки-береговушки летят в сумерках над водой, охотясь на мошек и комаров.

А в городе совсем другие ласточки.

Она впивается ногтями в запястье, чтобы не думать о них. Ласточки вечно летали над их со Славой балконом по вечерам, когда солнце смотрело в Волгу, ловили насекомых, кричали. На балконе зачем-то был устроен большой металлический шкаф с отверстием вверху – почему-то ласточки всё время сбивались с пути и попадали в этот шкаф, так что ей приходилось каждый вечер проверять и выпускать тех, что попались. А однажды они со Славой куда-то уехали на несколько дней, а по возвращении нашли в шкафу мертвую ласточку. Аля тогда плакала несколько дней.

Вчера днем она зашла на сайт РЖД и купила билет – только туда, она всегда так делала, не хотела сразу думать о том, как станет возвращаться. Вчера же и мужу сказала, но он вначале как будто не понял зачем и даже вызвался проводить ее на Казанский. И уже там они не понимали, кричали друг на друга, хотя Лев плохо умеет кричать. Аля даже проверяет телефон – нет, ничего, ни словечка. Обиделся? Ладно, пусть. Через пару дней она вернется, и они помирятся.

А позавчера Слава написал ей: «Увидимся?», и это радостно, и легко, и так в его стиле, без предисловий и всех этих здравствуй, ничего не значащих и не стоящих.

Но только Слава ее мертв уже четыре года.

Он

Мама потом говорила, что я убил свою первую маму, но только это неправда. Я мало первую маму помню, только ее волосы, как она надо мной наклонялась и пахла огнем, но вначале просто собой, волосами. Это была осень, о которой мне почему-то с самого начала рассказывали, как какому-то дурачку. У нас в школе были тетрадки, в которых мы должны были описывать окружающий мир и рисовать его. Там на одной картинке было пустое небо, пустые клонящиеся ветки. Я закрасил всё рыжим-рыжим, желтым, одинаковым, потому что ветки и листья, которые сгорают в больших железных ящиках, похожи на мамины волосы. Я знал, что на самом деле сами ветви черные, а небо серое или синее, просто не было никакого смысла объяснять, почему я захотел сделать иначе. К тому же на небо я глядел редко, а на мамины волосы – каждый день. Одноклассники нарисовали как надо, никто не ошибся, но это значило только, что они ни о чем не думали по-настоящему.

Я же думал о маме, о листьях в железных ящиках – обо всем, чему суждено сгореть.

Потом ее вызвала учительница, посадила напротив себя и говорила, а мама молчала. Учительница рассказала кое-что еще, о чем я не сообщил сам, хотя мог бы. Она рассказала маме о том, что после того, как одноклассники стали смеяться над моим рисунком, я взял остро заточенный простой карандаш и воткнул его девочке в руку. Не потому, что она смеялась громче всех или была мне как-то неприятна, нет. Она просто была рядом, и рука ее была самая тонкая, прозрачная. Я подумал, что воткну очень глубоко и ей будет по-настоящему больно. Услышал только хруст – странный, хороший, приятный.

Но она только неслышно выдохнула, вздрогнула и осталась стоять возле моей парты. Потом пошла и молча показала руку учительнице, уже с тонкой каемкой крови вокруг.

Вот тогда все и заголосили.

Потом, весь месяц, пока я не перешел из этой школы в другую, мне очень нравилось смотреть на руку девочки. Она боялась. А на руке осталось серо-черное пятнышко, оно с ней теперь навсегда будет. Мне нравилось представлять это навсегда, оставшееся от моих рук.