Александра Сашнева – Наркоза не будет! (страница 55)

Он сунул руки в карманы и вытащил какую-то мелкую вещицу.

— Где шлялся? — лениво потянулась Коша.

— Да так. По Обводному ходил, на Пряжке, на заливе был. Так странно. Видел, как луна светит сквозь воду… Небо уже темное, а море — как перламутровая створка раковины.

В руках у него блеснуло.

Коша протянула руку:

— Ты что, так и не ложился? Что это?

— Да… Нашел… Змейка. Колечко. Не ложился…

Он уронил в ее ладонь блестяшку. Безделушка вызвала ощущение знакомости, но Коша не могла понять откуда.

— Хочешь, возьми себе.

Коша не очень понимала — зачем, но не могла выпустить из рук.

— Спасибо… — вяло пробормотала она и сунула змейку в карман.

Побродила по комнате, бесцельно хватая и переставляя вещи.

— Ты знаешь, на днях убили одну ни в чем не повинную кошку, — сказала Коша с грустью.

— Это бывает с кошками.

— Но ее убили специально. У тебя есть баблы? Жрать хочется.

— Немного есть. Пойдем.

Пока Роня заказывал в столовой яичницу, Коша тупо стояла у витрины. Что-то метнулось за спиной, но когда она оглянулась, никого не было.

Зато она вспомнила, что змейка-то приснилась. Она снова достала ее из кармана. Да, это она. Только без рубина. Странно, но это открытие нисколько не удивило Кошу. Она снова призадумалась о своих последних открытиях. Они скорее пугали ее, чем радовали или удивляли.

— Роняя? — Сказала Коша, уплетая яичницу. — Она мне приснилась во сне.

— Кто?

— Змейка.

— Да?!

— Что «да»! — она швырнула вилку. — Вдруг я свихнулась? То подземный ход, то змейка — не круто?

— Ну и что? Что тут такого? А кто не свихнулся? В этом городе все свихнулись. — Роня продолжал уминать яичницу. — Спокойнее надо. Ты не спеши — прожевывай как следует.

Некоторое время в кафе раздавался только мерный стук вилок и жужжание мух.

(Рита)

Рита очнулась от того, что Пикассо поставил перед ней пиво.

— Ты чего? — поежился художник, пряча взгляд под мохнатыми ресницами.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Рита, открывая бутылку.

— Ну… — Пикассо замялся и отхлебнул из бутылки. — Ты как-то нехорошо на меня посмотрела. Как врач в дурке. Ха-ха…

Рита оживилась:

— А ты был в дурке? Да!? Ну-как! Расскажи-ка!

— Да… — Пикассо снова хлопнул ресницами. — Ничего интересного.

— Ну! Ничего! Я-то не была там никогда! Расскажи! Ну, я же прошу тебя! Пьет мое пиво и мне же не хочет рассказать! Что за люди?

Она сделала вид, что дико обиделась.

Пикассо виновато посмотрел на Риту и смущенно улыбнулся.

— Правда! Ничего интересного. Там мужик такой туповатый был. Ему что ни скажешь — он соглашается. Только все равно не верит. Это же видно. Он просто очень хорошо выучил во что можно верить, а во что нельзя и теперь ни во что не верит вообще. А потом привели какого-то профессора. Тот вообще дебил! Заставлял меня какие-то цифры писать. Встанет и молчит. А я должен угадать, что ему там мерещится. Мне кажется, он с психопатками там трахается.

— Да!? Что же тебя натолкнуло на такую мысль? — Рита изумленно подняла брови.

Пикассо вздохнул:

— У него были очень чувственные губы. И потом, я видел, как он смотрел на одну девку. Там была одна рыжеволосая. Мелкая такая с круглой попкой и сисечками с кулачки.

— А как ты мог видеть? Она что, в кабинет заходила? — усмехнулась Рита. Провоцируя Пикассо на дальнейшие откровения.

— Нет. Он из окна на нее смотрел. Это летом было. Они гуляли, в смысле, психи во дворе. Я решил заранее от армии закосить. Чтобы после института тоже не забрали. Но не подрасчитал малек. Мне шизу приклеили, а я хотел МДП.

— Как же ты так? — Рита закурила и протянула пачку Пикассо.

— Спасибо… — сказал тот и вытянул сигарету. — Они мне какие-то вопросы стали задавать. Типа, что общего у мела и ботинок. Или у лампочки с Луной. Я так и не знаю, на чем я засыпался. Но почувствовал, что на вопросах. Но они неправильно спрашивают. Во-первых, они не предупредили, по какому принципу надо обобщать. У предметов бывает очень много общего там, где и не ждешь. Вот например, как бы ты ответила? Нужно убрать лишний предмет. Лампочка, Луна, свеча. Вот, что бы ты оставила?

— Ну… — Рита помялась. — Скажи сначала, что ты оставил.

— Я оставил лампочку и Луну…

Рита хрюкнула, сдерживая смех:

— Почему?

— Потому, что я замаялся определять принцип, по которому их надо разделить и выбрал то, что было на поверхности…

Рита выжидательно посмотрела на Пикассо.

— Они с буквы «Л» начинаются!

— Э-э-э… А… Ты издевался?

— Ну вот и я так же сидел и думал. Можно, конечно, было так выбрать. Луна отраженным светом светится, а остальное горит. Или так. Луна — планета, а то — приборы. Или так. Луна — холодная, а те горячие. А можно наоборот. Лампочка и Луна — яркие, а свеча — нет. Или так: лампочка — электрическая, а Луна и свеча — нет. Короче, я запутался в этих вариантах и написал самое простое. Меня потом за это посадили в какую-то комнату без окон без дверей и держали. Пока я не стал на четвереньки и не залаял.

— Залаял?!

— Ну да… Я вообще один могу долго быть. Но тут и я не выдержал. Темнота полная. Тишина. Как будто во влагалище во время зачатия!

— А ты помнишь? — усмехнулась Рита.

— Ха… Я еще не то помню… Мне, правда, никто не верит, но мне посрать…

— Да… Интересно. — Рита приподняла брови. — Э… А про рыжую-то!

— А… — Пикассо махнул рукой. — Она во дворе ходила с тетками. Она совсем трахнутая была. И на всю голову и так…

— Как так?

Пикассо застеснялся.

— Ну… Там все санитары с ней трахались. Она говорила, что беременна от Дьявола. Я горшки из-под буйных выносил. Видел, как они все вмете в душе закрывались, а иногда прямо в кабинете главврача. Ночью, понятно. Зажигали эти самые свечи. И давай все хором там черти чем заниматься.

— Ты видел? Точно? — спросила Рита без тени издевки на лице.

— Ну, как видел… Я же не был там с ними. Слышал. А что еще с бабой ночью можно делать?

Рита усмехнулась: