Александра Салиева – Жестокий брак по-кавказски (страница 14)

– Он не только твой, – поправил я спокойно.

Всех, кто находился в этот момент в комнате, помимо неё, как ветром сдуло. Даже дверь в коридор прикрылась бесшумно.

– Не только мой? – её брови взлетели вверх, едва мы остались вдвоём. – Что это значит? Ты привёл сюда эту падшую женщину, опозорившую наш род, и думаешь, что я буду молчать, раз он не только мой? Ты это хочешь мне сказать, да, Нияз?

Она говорила быстро, будто боялась, что я перебью и оборву словесный поток. Но я не перебивал. Я давал ей выговориться ровно настолько, чтобы потом поставить точку.

– Ты будешь молчать, – сказал я так же ровно.

Её на секунду заклинило. Мать моргнула. Как будто не поверила, что услышала это от меня. Потом её лицо дрогнуло, как от оскорбления.

– Как ты смеешь?! – возмутилась в сердцах. – Ты из-за неё со мной так разговариваешь?!

– Я из-за сына так разговариваю, – ответил и почувствовал, как внутри будто что-то сдвинулось вместе с прозвучавшими словами.

Не жалость. Не любовь. Ответственность.

– Сына? – мать зло усмехнулась. – Да что это за сын от такой матери? Он тебе зачем? Чтобы потом тебя этим же ребёнком шантажировали всю жизнь? Чтобы она тянула из тебя деньги? Это не наследник. Это…

– Следи за своей речью, мама, – оборвал все намечающиеся оскорбления я. – Дважды подумай, прежде чем продолжишь. У всего есть границы. В том числе для тебя.

В комнате стало тихо. Даже воздух будто замер. В доме, где Халиса Караева привыкла годами говорить всё, что думает, и всегда быть услышанной, мои слова прозвучали как невозможность. Мать побледнела.

– Ты… ты только что заткнул мне рот? – переспросила неверяще.

– Я сказал то, что сказал, – произнёс я медленно и неспешно, позволяя её как следует осмыслить каждое слово. – И повторю. Ещё одно слово в их сторону, тем более в адрес моего сына, и я тоже забуду, что ты моя мать, раз ты так упорно забываешь о том, что он твой внук.

Несколько секунд она так и стояла с приоткрытым ртом, не в силах выдавить из себя ни звука. Я видел, как внутри неё борются гордость и ярость – и то и другое требовало выхода. Но оцепенение спало. Халиса Караева не из тех, кто прислушивается к чужому мнению, и она в очередной раз это доказала:

– Ты ставишь её выше меня, – прошипела, болезненно кривясь, пятясь назад в поисках опоры. – Опять. Снова эта дрянь выше меня. Может, ты и измену ей простишь? Может, ещё и обратно женой признаешь?

Я молча смотрел на неё несколько секунд. Тщательно подбирая каждое последующее слово, ведь от этого напрямую зависело, как пройдут последующие дни в данном доме – будет ли под этой крышей разгораться война или же все вспомнят своё место. Собрался ответить, но так и не сказал ничего. Она опередила меня.

– Что это? – выдохнула она, её глаза расширились от ужаса и отвращения одновременно, пока взгляд скользил по моей руке. – Ты… Ты надел обручальное кольцо?

Теперь и я заметил то, что заметила она. Я забыл снять его. Надел ещё вчера, чтобы ни у кого не возникало вопросов, пока я решал свою проблему со свидетельством о рождении Фархата, чтобы бумаги, связи, разговоры, свидетели – всё было в одной линии. И вот теперь оно блестело на безымянном пальце под светом люстры, как очередная насмешка судьбы.

А мать уставилась на меня с таким видом, как если бы я её ударил.

– Что тебя удивляет? – не стал отрицать. – Я женат.

Ужас в глазах матери сменился праведным негодованием.

– А что подумает Азра? – она произнесла чужое имя так, будто тонула в ложке воды и пыталась схватиться за последнюю соломинку, чтобы спастись. – У вас же никах скоро! Мы все приготовления почти завершили! А она, между прочим, добрая и нежная, очень ранимая девочка…

Невольно усмехнулся. «Добрая», «нежная», «ранимая» звучало, как будто мать говорила о товаре, который нужно беречь, чтобы не потерять выгоду. Потому и напомнил:

– И это не помешало ей захотеть стать моей второй женой. Она знала, на что соглашается. Как и ты, когда попросила меня об этом.

– Я всего лишь хотела, чтобы у тебя был наследник, чтобы род Караевых был продолжен!

– Наследник и продолжение у рода Караевых, как видишь, уже есть.

– От какой-то потаск…

– Следи за словами, мама! – мой голос всё-таки дрогнул, но не от слабости, от злости, которую я сдерживал слишком долго. – Алия – мать моего сына. И один этот факт делает её неприкосновенной для всех вас. Вы будете уважать её, будете считаться с её статусом в этом доме. Я всё сказал.

Её лицо исказилось, словно я заставлял её проглотить камень. Она смотрела на меня так, как будто я совершил самый тяжкий грех. И, что хуже, склонял к нему и её.

– Ты понимаешь, что ты делаешь? Ты рушишь всё! Ты из-за этой…

– Я не рушу, – перебил я. – Я ставлю на место то, что давно следовало. И это не обсуждается. Я не спрашиваю твоего совета. И мнения.

Мать, ещё полминуты назад собирающаяся сесть обратно в кресло, передумала и шагнула ближе. Её глаза сузились.

– Ты забыл, кто ты? Ты забыл, что ты мужчина? Ты обязан держать слово. Ты обязан…

– Я обязан только одному, – сказал я тихо, но твёрдо, чтоб она наконец остановилась, и не только в своих шагах. – Сыну.

Теперь она выглядела ещё более бледной. Будто у неё выдернули почву из-под ног.

– Ты специально это сделал, да? Вот почему ты на самом деле не разводился все эти шесть лет, хотя я неоднократно тебя о том просила, – скривилась она. – Ты специально держал её так… чтобы потом…

– Если бы Алия была мертва, как я думал, этот развод ничего бы не изменил. А теперь изменил всё. Особенно для Фархата. И я не позволю никому, включая тебя, вывернуть это против меня. Хватит, мама. Успокойся.

– Как я могу успокоиться, когда она в моём доме? – произнесла, как проклятие.

– В моём доме, – повторил я. – И она здесь не для того, чтобы ты её унижала. Она здесь, потому что сын должен привыкнуть. Потому что я не стал бы забирать ребёнка, как какой-нибудь мешок картошки, который можно бросить в кладовку и забыть о том, как он там. Фархат – мой сын. Он будет жить со мной. И только мне решать, как это будет.

– А если я не согласна? – её голос начинал дрожать от едва сдерживаемой ярости, даже кулаки сжала. – Если я не позволю?

Ну, вот мы и подошли к самому главному на сегодняшний вечер.

– Тогда ты выберешь себе другой дом, – сказал я, как есть. – Если хочешь, можешь прямо сегодня, сейчас начать выбирать. Я куплю. Любой. Хочешь в городе, будет в городе. Хочешь у моря, будет у моря. Хоть на Камчатку отправляйся, если тебе заблагорассудится. Но больше ты не поднимешь вслух всю эту грязь. Не при ребёнке. Не при мне.

Слова ударили по ней сильнее, чем все предыдущие.

– Ты выгоняешь меня? – прошептала она.

В этом шёпоте было всё: оскорблённое достоинство, привычка быть центром семьи и страх, что больше такого не будет. Я знал свою мать слишком хорошо, чтобы купиться на всё это.

– Я предлагаю тебе выбор, – противопоставил честно. – И предупреждаю. Если ты вмешаешься и испортишь всё, я не прощу. И если мне придётся, я уйду отсюда сам. С сыном. А ты останешься в этом доме одна со своей гордостью.

Мать смотрела на меня долго, тяжело. В её глазах была обида, ярость и что-то ещё, чего понять я не смог. Может быть, разочарование.

Тишина повисла такая густая, хоть ножом режь. Потом она отвернулась, будто ей не хватало воздуха.

– Ты пожалеешь, – прошептала она. – Эта женщина всё испортит.

Я не ответил. Всё, что я собирался обозначить для неё, я уже и так сказал, поэтому развернулся и пошёл обратно к лестнице, ведущей на второй этаж. Подниматься было легче, чем спускаться. Потому что там, наверху, был смысл, к которому хотелось вернуться. Там был мой сын.

И что бы ни случилось дальше, я благодарен Всевышнему за то, что он есть.

Глава 6

Тишина. Плотная. Тягучая. Она наполняла комнату спящего сына, с болью вгрызаясь в душу. Когда-то я считала это место домом, теперь не испытывала ничего кроме безнадёги, выглядывая в окно на сад с персиковыми деревьями.

Лунный свет ласкал пушистые кроны, шальной ветерок весело игрался ими, в стороне едва заметно колыхалась самодельная качель. И при взгляде на неё апатия накатывала с новой силой.

Она была установлена для меня.

Нияз сам её повесил. И вечерами, после ужина качал меня на ней под рассказ о том, как прошёл день. Я, прикрыв глаза от удовольствия, с улыбкой слушала его, любуясь совершенными чертами прекрасного лица.

Он почти не изменился. Разве что едва заметные морщинки в уголках глаз появились. Да не улыбался больше, как прежде. Ни мне, никому. Стал мрачным, отчуждённым, нелюдимым даже будто.

А может я себе всё придумывала. Ночь, которую я так любила, давила, вселяла сплошь плохие мысли. Всё виделось в самом худшем свете. И только Фархат не позволял этому поддаться, спал безмятежным сном ребёнка, чему-то улыбаясь во сне. Наверное, опять проказничал с Мурадом на пару. Эти двое без этого жить не могли. День прожит зря, если они не натворили чего-нибудь.

Впрочем, теперь уже и не натворят.

Вздохнув, я вернулась к сыну. Присела рядом, поправила одеяло на маленьких плечиках. Фархат не пошевелился. Только чему-то довольно рассмеялся.

Точно хулиганил с Мурадом!

Я и сама невольно заулыбалась.

Малыш мой любимый.

– Всё будет хорошо, вот увидишь, – прошептала я ему, но на самом деле успокаивала себя.