Александра Салиева – Жестокий брак по-кавказски (страница 13)

– Ешь спокойно, – сказал я. – Не торопись. Мы никуда не спешим.

Алия резко подняла голову. В её взгляде вспыхнуло что-то острое, как нож. Но она промолчала.

Фархат чуть расслабил плечи. И это было… странно. Чуждо. Непривычно. Видеть, как ребёнок реагирует на мой голос. Не пугается. Не закрывается. Просто прислушивается. Будто во мне есть что-то, чему он действительно может довериться, хотя ещё толком не знает, кто я для него.

– А мы… далеко едем? – спросил он спустя минуту, набравшись смелости.

Вопрос был простой. Детский. И от этого ударил сильнее любого взрослого обвинения.

– Домой, – ответил я. – Ко мне домой.

Он снова посмотрел на Алию. Она молчала. Губы сжаты. Взгляд усталый. Но она не сказала ни слова против. И это удивляло. Раньше она всегда говорила. Всегда спорила. Всегда пыталась выкрутиться.

Теперь – молчала.

– Там будет… хорошо? – снова спросил Фархат.

Я на секунду замешкался. Потому что «хорошо» – понятие относительное. Но в одном я был уверен, и эту уверенность я мог дать сыну, даже если презирал его мать.

– Там будет безопасно, – сказал я. – Я за это отвечаю.

Он подумал. Потом кивнул.

И в этот момент внутри что-то дрогнуло. Не сломалось. Именно дрогнуло. Потому что он поверил. Не Алие. Мне.

Принесли хинкал. Алия не притронулась. Сидела прямо, руки сцеплены, взгляд опущен, будто еда её не касалась. Будто она не живой человек, а только оболочка, которая держит ребёнка и терпит.

– Ешь, – сказал я ей коротко.

– Я не хочу.

– Ешь, – повторил я ровно, без нажима, но так, что это уже не было просьбой.

Она подняла на меня взгляд. В нём мелькнуло раздражение.

– Зачем тебе это? – спросила глухо. – Делать вид, что ты заботишься?

Я наклонился чуть ближе, чтобы сын не слышал.

– Не делай из меня дурака, Алия, – сказал я тихо. – Я делаю то, что считаю нужным. Ты здесь вовсе не причём.

Она отвернулась, но спустя минуту всё же коснулась еды. Не потому что хотела. Весь её облик выдавал обратное. Скорее просто потому, что поняла – спор бесполезен. И в этом было что-то странно горькое. Ведь когда-то она ела при мне легко. Смеялась. Жила. А теперь сидела как на допросе, и я не мог решить, что во мне сильнее – злость или боль.

Когда Фархат отвлёкся, глядя в окно и жуя лепёшку, я сказал тихо, так, чтобы слышала снова только она:

– Ты могла сказать.

Моя жена-предательница напряглась.

– Тогда. Потом. Когда угодно, – продолжил я. – Но ты выбрала молчать.

– Ты бы не поверил, – ответила она глухо.

Я усмехнулся. И зачем-то признал вслух:

– Я искал тебя. Ты это знаешь?

Она вздрогнула. Совсем чуть-чуть, но я заметил.

– Искал, – повторил я. – Хотел знать, что ты в порядке. Хотел убедиться, что ты… – замолчал, и так и не договорил.

Слова были лишними. Вина за собственную жестокость, которую я носил, не давала ей оправдания. Она могла исчезнуть из страха, но она не имела права исчезнуть с моим сыном. Тем более навсегда.

Алия отвернулась. Разговор на этом закончился.

По крайней мере сейчас.

Мы доели почти в тишине. Я расплатился. Фархат вытер рот салфеткой так аккуратно, будто боялся испачкаться. В этом была взрослая осторожность, которой у детей быть не должно. Это тоже неприятно кольнуло.

На выходе он неожиданно шагнул ближе ко мне. Не вплотную. Но достаточно, чтобы я это заметил.

– Ты… – начал он и запнулся. Потом выдохнул: – Ты правда мой папа?

Я остановился. Присел, чтобы быть с ним на одном уровне. Посмотрел прямо в глаза.

– Да, – сказал я. – Правда.

Он кивнул. Без слёз. Без истерики. Просто принял, как факт.

Мы вышли на улицу. Воздух был холоднее, чем в кафе. Я открыл заднюю дверь, помог Фархату сесть, пристегнул ремень так, как делал бы это любой отец. Алия замерла рядом, словно не знала, стоит ли позволять мне эти движения. Потом молча села рядом с ним. Я обошёл машину, сел за руль, завёл двигатель. Мотор заурчал ровно, спокойно.

И мы снова выехали на дорогу.

После кафе дорога снова растянулась, как бесконечная полоса между горами, и всё это время мы почти не произнесли ни слова. Фархат заснул минут через двадцать после того, как мы выехали, голова снова опустилась на плечо Алии, а её рука рефлекторно обняла его, словно так она могла закрыть сына от всего мира. Я видел это в зеркале, хотя делал вид, что смотрю на дорогу, а на самом деле следил за тем, как она дышит, как поправляет ему волосы, как иногда сжимает губы, когда машина попадает на неровность.

За несколько часов пути тишина в салоне стала плотной, вязкой. Иногда Алия шевелилась, будто хотела что-то сказать мне, но каждый раз замолкала ещё до того, как вдохнуть. Я понимал, почему. Любое слово могло сорвать меня. Любое слово могло дать ей надежду или, наоборот, стать ударом. А давать ей надежду я не собирался. Не после аэропорта. Не после попытки снова исчезнуть. Она сама выбрала этот путь.

К вечеру горы темнели, и дорога стала уже. Я свернул на знакомый поворот, миновал пост и длинную подъездную аллею. Высокие фонари мягко подсвечивали каменную кладку забора, кованые ворота и узорчатые решётки, которые отбрасывали на асфальт строгие тени. Этот дом строили не для того, чтобы в нём было уютно. Его строили для того, чтобы он внушал уважение, напоминал каждому, кто въезжает: здесь живёт человек, у которого есть имя, власть и определённый порядок.

Камень. Дерево. Тяжёлые двери. Широкие ступени. Высокие окна с тёмными рамами. Внутри – просторный холл с мраморным полом, лестница с резными перилами, ковры ручной работы, приглушённый свет, запах дерева и традиций, которые впитали стены. Этот дом построил мой отец. И это последнее, что он успел сделать, прежде чем его не стало.

Я заглушил двигатель и несколько секунд сидел неподвижно, словно собирался с силами. Потому что дальше начиналось то, чего я действительно не хотел. Не разговор с Алией. Не детская. А моя мать.

Я вышел из машины наружу первым, открыл заднюю пассажирскую дверь и увидел, что Фархат так и не проснулся. Алия уже потянулась поднять его, но я остановил её одним коротким жестом.

– Я сам.

Она смотрела на меня настороженно, будто ожидала подвоха даже в этом. Но подвоха не было. Я поднял сына на руки осторожно, так, чтобы не разбудить. Он был лёгкий. Слишком лёгкий. И от этого внутри снова кольнуло злостью, направленной не на ребёнка, а на её жизнь без меня. На её выбор. На её молчание. Алия шла рядом, молча, напряжённая, как струна. Когда мы вошли в дом, её взгляд метался по холлу, по лестнице, по высоким потолкам, по дверям, за которыми скрывалось всё, что она когда-то знала. Я видел, как она держит спину прямо, будто не хочет выглядеть слабой. И это было почти смешно. Слабой она стала не сейчас. Слабой она стала тогда, когда решила, что сможет сбежать и спрятаться навсегда. Но я не сказал этого вслух.

Я поднялся по лестнице, прошёл по коридору, где ковёр глушил шаги, и открыл дверь в детскую. Как только я понял, что Фархат – мой, я дал распоряжения, и здесь всё изменили за считанные часы. Новая кровать с резной спинкой, мягкое постельное бельё, игрушки, книги, шкаф с одеждой по возрасту, маленький столик для рисования, даже ночник в виде луны. Детская в этом доме выглядела почти неправдоподобно мягкой на фоне общей строгости, но я решил, что пусть хоть в этом у моего сына будет всё, как должно быть для его лет.

Я уложил сына на кровать. Он заворочался, пробормотал что-то невнятное, но не проснулся. Алия тут же присела рядом, поправила ему одеяло и коснулась лба, словно проверяя температуру. Движение было настолько материнским, что на секунду меня накрыло раздражение. Она столько лет была матерью моего сына одна. Без меня. Без моего слова. Без моего участия.

Вдох-выдох, Нияз…

– Останься пока здесь, с ним, – сказал я. – Дверь не запирается. Ванная рядом. Я сейчас спущусь вниз ненадолго, потом вернусь и обсудим остальное, выделим и тебе комнату.

Алия подняла на меня взгляд. В нём вспыхнуло негодование.

– Я буду рядом с сыном, – произнесла твёрдо. – Не буду жить отдельно, мне не нужна другая…

Уверен, она сказала бы много чего ещё. Но я не позволил.

– Не спорь, Алия. Не сейчас, – поднял ладонь. – Я не хочу, чтобы Фархат услышал и проснулся. Время уже позднее.

Её губы сжались, и пусть неохотно, но она кивнула. А я вышел, прикрыв дверь. И только тогда позволил себе сделать вдох полной грудью.

Самая лёгкая часть моего решения позади. Дальше будет сложнее.

Я спустился по лестнице, свернул в другую часть дома и ещё на середине коридора услышал голос матери. Она всегда умела говорить так, что её слышал весь дом, даже если она говорила тихо. Сказывалась привычка быть главной женщиной и хозяйкой. Во всём.

– Он привёз её? – донеслось из гостиной. – Он правда привёз её сюда?!

Я вошёл, и мать мигом подскочила мне навстречу. Даже платье на ней сидело так, будто она заранее готовилась к бою: идеально гладкое, тёмное, строгий ворот, золотая брошка на груди. В её взгляде было столько презрения, будто она смотрела не на сына, а на чужого мужчину, переступившего порог без приглашения.

– Ты с ума сошёл, Нияз? – её голос был полон плохо сдерживаемой ледяной ярости. – Ты привёл эту… в мой дом?

Я остановился в нескольких шагах. Не приближаясь. И не отступая.