Александра Рябова – Ловец ласточек (страница 57)

Пора было уходить.

Марта сидела на коврике в прихожей. Провожала меня, наверное. Я потянулась её погладить, но в последний момент передумала, замерла. Она подалась к моей ладони, но я отняла руку. Не отняла бы — не смогла уйти.

От пасмурного неба веяло совсем не летним холодом. Поёжившись, я ускорила шаг, словно в попытке как можно быстрее убежать подальше от дома. Убежать и не оглядываться, как бы громко ни брякали в кармане ключи, как бы ни было волнительно за Марту. Бинокль ударял в живот, и я крепко сжала ремешок, думая: «Пусть Тау будет там. Пусть мы посмотрим на птиц, послушаем их песни и разойдёмся до завтра. Пусть мне не придётся уходить на самом деле».

Он стоял на вышке мрачной тенью, скрестил руки на груди, как будто был чем-то раздражён — так на себя не похожий. Моя радость угасла, разлившееся в сердце тепло растаяло. Остановившись на последней ступеньке, я спросила:

— Что-то случилось?

Тау отмахнулся, отвёл взгляд. Я почувствовала себя лишней. Но как только я развернулась и шагнула вниз, он вдруг заговорил:

— Ты ведь знаешь, как это бывает. Когда просыпаешься утром и понимаешь, что совершенно не готов к новому дню. Ты едешь на учёбу, сидишь на парах, болтаешь с друзьями, несмотря на слабость, несмотря на беспричинную грусть. Хочется лечь и смотреть в потолок. Под вечер всё это становится особенно невыносимо. Но ты послушно отходишь от края платформы, когда приближается поезд. Ждёшь зелёный сигнал светофора на переходе. Не сегодня, думаешь ты, не сегодня. Завтра будет легче. Правда же? Скажи, Эн, завтра всё будет по-другому?

Я обернулась — его тень дрожала, как водная гладь на ветру, и невозможно было разглядеть выражение его лица. Что будет завтра? Если бы я знала.

Если бы я знала, чем это кончится.

Слова Тау зацепили во мне что-то. Что-то похожее на струну, и её мягкая вибрация нарастала, ширилась, точно волна, приводя в движение всё новые и новые струны. Память оживала, скрывавший её морок рассеивался, обнажая наше общее прошлое.

Я вспомнила всё.

И тогда голос позвал меня за собой.

Поднялся ветер. Высокие травы хлестали по коже, оглушительно шелестели, качаясь над влажной землёй. Холод просачивался через подошвы кроссовок, сковывал сжимавшие бинокль пальцы. Больно. Как же было больно. В последний раз я оглянулась на смотровую вышку, и Тау возник передо мной, бледный, почти прозрачный. Карие глаза потухли. Он вдохнул — и на мгновение все звуки исчезли, уступив место едва различимому шёпоту:

— Я так ненавижу…

Ветер зашумел в траве, не позволив ему закончить. Его призрак растворился, рассыпался ласточкиными крыльями, и птицы взмыли в небо, закружились над моей головой. Кроссовки промокли. Ещё шаг — и я была уже по колено в ледяной воде. Река манила. Безропотно, я пошла ко дну.

В вышине метались ласточки. Хлопали крыльями, кричали что-то, но я не слышала. В уши забилась вода. Течение уносило меня дальше и дальше от берега. Я не помнила, чтобы река была такой глубокой. Не помнила, почему вообще нырнула в неё. Память трескалась, крошилась, и осколки её пузырями поднимались к поверхности быстрее, чем я успевала их перехватить. Тело больше не слушалось. Сознание затуманилось.

Вместе с тусклыми лучами дневного света я рассеялась в тёмной воде.

Что с нами было

Однажды я потерялась.

Я остановилась и спросила себя, как же оказалась здесь. Как я умудрилась сбиться с пути, если хорошо понимала, куда иду? Должно быть, это снова мои неверные ноги. Они всё бежали и бежали по инерции вперёд, по дороге, которую я выбрала сама. Странно. Неужели я пропустила поворот?

Всё вокруг было знакомым, но совершенно чужим. Жизнь кипела, но где-то в отдалении, в другой плоскости. И хотя я могла различить тропу, на которой стояла, казалось, я была подвешена в воздухе, дрейфовала, уносимая течением неизвестно куда. Почему я здесь? Зачем я здесь? Где это здесь?

Внешний мир ощущался пустым. Но ещё большая пустота была внутри. Я ничего из себя не представляла. Моё прошлое было заурядным, и моё будущее обещало быть таким же. Моё настоящее не имело смысла.

Я потерялась и уже не надеялась когда-либо найтись.

Пока не встретила его.

Сначала мир залило светом, ярким до рези в глазах. Мне захотелось спрятаться. Я не была готова к нему, пусть неосознанно и жаждала его тепла. А когда наконец открылась, уже не могла отпустить. Этот свет стал моим миром, моей жизнью.

Я присвоила себе его увлечения и вкусы, его мечты и стремления. Его дом вскоре стал моим домом. Меня наполнило до краёв, и я была счастлива. Лишь изредка беспокоилась, что ничего не отдала в ответ на его доброту.

Как же долго я жила этой иллюзией? Когда впервые увидела его настоящего? Я впустила Тау в свой стеклянный пузырь, не подозревая, каким толстым стеклом отгородился он сам. Скрывавшаяся за ним тьма, холодная и густая, напугала меня. Но, бесконечно благодарная Тау за всё, что он сделал, я решила во что бы то ни стало помочь ему. Исцелить его, возродить, как однажды он возродил меня.

Такой была моя собственная мечта.

Но она не сбылась.

Тау всей душой ненавидел себя, и я никак не смогла этого исправить. Ему не нужна была моя помощь. Как со временем перестала быть нужной и моя любовь.

Он ушёл. Я стояла в пустой квартире, оглушённая, обессиленная. Как же так? Где же я оступилась? В один миг моё нутро вырвали с корнем. Снова от меня осталась лишь оболочка. Лучше бы я не знала, каково это — быть наполненной. Лучше бы мы никогда не встречались.

И я вернулась к началу. Вернулась на год назад, в гулкий чужой мир, где мне бы не было больно. Сбежала. Или попыталась сбежать. Тау вновь настиг меня, явился призраком, бледной тенью, миражом. И вновь, вспомнив ту боль, я не смогла отпустить его. Только сбежала ещё дальше.

Однажды он сказал: «Жизнь не меняется за одну ночь». Наверное, поэтому посаженные мною семена прорастали наутро. Моё сожаление, моя неискупимая вина — я не спасла его. Я сделала недостаточно. Если бы у меня получилось, всё бы закончилось хорошо.

Сердце разбилось.

Продолжать было бессмысленно.

Всё встало на свои места. Я думала, что теперь, вспомнив себя и своё прошлое, узнав секреты, не дававшие мне покоя, я наконец пойму, что должна делать дальше. Но я только больше запуталась. Желание вернуться в родной мир утихло, его затмили тревога и горечь, но они же подталкивали меня скорее покинуть Тьярну. Голова шла кругом.

Однако времени опомниться не было. За мной следили, и мне не переставая мерещился чей-то пристальный взгляд. Изо всех сил я старалась вести себя как ни в чём не бывало и, если выходила на улицу одна, сдерживалась, чтобы не оборачиваться на каждый шорох и не ускорять шаг при малейшем беспокойстве. В ночных кошмарах я бежала по узким улочкам и коридорам, миновала лестницы и бесконечные двери, отчаянно ища укромное место, где бы преследователь не обнаружил меня. И каждый из этих снов обрывался пронзительной телефонной трелью. Порой этот звук слышался мне в звоне посуды и шуме воды, в уличном гуле, среди незнакомых голосов. Я вздрагивала, ёжилась от озноба. Наверное, потому что в мою комнату не звонил никто, кроме Юлиана.

— Говорю же, всё будет в порядке, — повторял Кир. — Пока мы с вами живём, как жили, без резких перемен, пока не чудим на инспекциях и ни коим образом не выдаём, что нам что-то известно, Рыцари нас не тронут. И опять-таки, даже если они заподозрят, что мы в курсе, то просто будут пристальнее наблюдать. Чтобы принять меры, им нужны активные действия с нашей стороны.

Но его слова не успокаивали. Совсем недавно Рей едва не поймал меня в рыцарском офисе, и я понятия не имела, как в итоге Юлиан преподнёс наш разговор. Что он утаил, сколькое выдал? Рей явно о чём-то догадался, и встречи с ним я особенно боялась.

Петер был молчаливее обычного. Он не тревожился и не плакал, его руки почти не дрожали, но движения стали вялыми, а взгляд — тусклым. Иногда я ловила на его усталом, безучастном лице задумчивое выражение, и мысли, в которые он был погружён, казались нерадостными.

Я и сама редко думала о хорошем. Часто вспоминала Франтишку, её чудесное пение, её весёлую суетливость и заразительную бодрость. Бедная, бедная Франтишка. Она ничего не знала. Она с надеждой смотрела в будущее. Были ли счастливыми её последние мгновения? Была ли её смерть безболезненной? Мне хотелось верить, что там, где бы Франтишка ни находилась теперь, она воссоединилась с Лайонелом.

Я думала о Бертране, который сбежал, чтобы спастись. Думала о принце Адаме, который не сумел уберечь свою невесту. Думала о Лукии, которая желала продолжить дело старшего брата, но в итоге последовала за ним. Упокоится ли с миром её душа, если я не вернусь домой?

И вот, в очередной раз возвратившись к началу, снова запутавшись и потерявшись, я вдруг почувствовала: что-то изменилось. Как будто бы я оказалась в той же точке, но на другом витке спирали. Ощущала разницу между собой прошлой и настоящей, хоть и не могла до конца понять, в чём она заключалась. Это чувство, пусть и смутное, едва уловимое, вызывало у меня улыбку.

Прежде я считала время жестоким. Но теперь позволила ему как угодно распоряжаться мной. Потому что только оно могло привести меня к верному ответу.