Александра Разживина – Рассказы 42. Цвета невидимки (страница 8)

– Горнополье сожгли мораване Моймира, а в наше Дальнеполье не пошли, побоялись топлецов и огнеблудиц. – Хада трещала, как сорока, болтая черными пятками.

Крепость окружал частокол в два человеческих роста и сухой ров, через который на день перебрасывали мостки. Ворота были широко распахнуты и подперты толстым брусом.

– Проезжай вперед, не ошибешься! – Она махнула рукой.

Ринко крутил головой, дивясь на впритирку натыканные домишки, вдыхая плотные запахи дыма, навоза и еды.

– Тесно у вас. – Ему казалось, что плечи вот-вот упрутся в стены.

– В тесноте да не в обиде! – отрезала Хада. – Жупан за порядком следит строго, чтоб не озоровали чужаки: ворота на ночь закладывают, сторожа ходят.

– Тебе куда? – Ринко устал от нахалки и бесконечного трепа.

– У колодца останови.

Дома расступились, и стала видна круглая площадь с колодцем в центре, деревянным помостом и коновязью.

– И сразу к жупану ступай, не то выпорет! – Хада махнула рукой в сторону двухэтажного каменного дома.

– А тебе как будто меня жалко?

– Жалко у пчелки! – Она спрыгнула с телеги и подхватила корзины. – Заговорил ты меня, скоро малина забродит!

Против воли Ринко рассмеялся и проводил Хаду взглядом: фигурка была ладная, точеная, двигалась девица плавно, поводя бедрами, как в танце, и расправив плечи.

Жупан – здоровый, заросший до глаз черной бородищей мужик – рубил во дворе дрова.

– Гнед, – он ловко расколол березовое полено и отложил топор.

– Ринко, – юноша схватился за перевитое жилами запястье и потряс.

Жупан сжал руку покрепче и одобрительно хмыкнул:

– Силен! В боевники нанимаешься? Не возьму, ростом мал.

– Кузнец я. – Ринко нахмурился. – Есть работа? Могу лошадей подковать, сбрую обновить, оружие.

– Есть у нас ковац, как не быть, и малой при нем. Ты ведь из пермоников будешь?

Ринко кивнул.

– Что же от своих утек? – Гнед смотрел пристально, и стало ясно: не так-то прост, как показался.

– Захотелось себя испытать, свет повидать. – Ринко понял, что тут ему не рады.

– Где родился, там и сгодился, деды так говорят! – Гнед снова взялся за топор. – Переночуй. В корцме. Утром. Поедешь. Лупежники. На дороге. Шалят.

Лезвие свистело, раскалывая чурки и слова.

Ринко постоял немного, пока острая щепка не воткнулась в землю рядом с сапогами:

– Я могу и тонкое ремесло: гривны, обручи, подвесы ковать.

– Кацки? Бабья радость! – Жупан вытер лоб и всадил топор в колоду.

– Позволь, хоть до спроводил остаться. Расторгуюсь и уеду, – попросил юноша.

– Ты-то монеты в карман и за ворота, а наш ковац останется конский хвост жевать? Мудро придумал!

За шутками слышалось железное: «Нет».

– Благодарю за науку, жупан Гнед! – Ринко склонил голову. Чего-то не хватало. Он ощупал шею и охнул. – Украла! Гнусь!

Гривны, бабкиной, обережной, на месте не было. Хитрый замок сам бы не расстегнулся, только если б помогли загребущие девичьи руки.

– Хада! – заорал он и рванул прочь со двора. – Ушибу!

Что-то вслед крикнул жупан, испуганно заржал конь, но Ринко промчался мимо, толкая прохожих и ревя, как бык. Он добежал до вала, заглянул в каждый двор – воровка как в землю ушла. Никто не заметил босую девицу в платье не по росту, и никто не захотел говорить со странным чужаком.

Когда Ринко вновь вышел к площади, ноги гудели и рубаха промокла от пота. Он долго пил из колодца, отчего есть захотелось еще сильнее.

– Сытое брюхо к бедам глухо, – вспомнил он бабушкину присказку, и на душе повеселело.

Из корцмы потянуло запахом тушеного мяса, капусты, чеснока и соснового дыма, а сквозь распахнутые двери виднелось пылающее огнище, слышались голоса и звон стаканов. Ринко сглотнул слюну и шагнул в шумное и теплое нутро корцмы, нашел место в углу и примостился на неудобном, слишком высоком стуле, поставил локти на залоснившийся стол.

– Чего подать, пермоник? – насмешливый голосок послышался прямо над ухом.

Юноша поднял голову и увидел Хаду, на шее которой красовалась его гривна. Он вскочил, схватил девушку за плечи и потряс:

– Верни, что украла!

Хада болталась тряпичной куклой и молчала, только веснушки перемигивались на узком личике.

– Зачем шумишь, чужак? – Корцмарка, выросла рядом, уперла в бока похожие на окорока руки.

– Она воровка! – Голос Ринко дрожал от обиды.

– Чем докажешь? – крикнул кто-то из толпы.

– Ты и так короткий, – подхватил чернявый парень. – За такие шутки можно и еще на голову укоротить!

– У нее на шее гривна. – Ринко выдохнул и закрыл глаза. – Дротовая, из сырого железа с замком-ушком. С каждой стороны – по девять насечек.

– Хада? – Корцмарка нахмурилась и протянула руку. – Покажь кацку!

Девушка сжалась еще сильнее, трясущимися руками сняла украшение, оно выпало и глухо ударилось о деревянный пол.

Чернявый нагнулся, зашевелил губами, считая:

– Не врет чужак! Есть насечки, и замок хитрый, не нашенский! Крадежка твоя сирота, Праса!

– Язык-то придержи, Фретко! – Корцмарка надула алые щеки, в которых утонули крошечные глазки. – А ты, мил-человек, зла не держи. Хада наша – девка добрая, а по уму, что дитя малое: увидит и забредит. Возьми свою гривну да выпей палинки, угощаю!

Народ одобрительно загудел, расходясь по местам, кто-то положил гривну на стол, в руки чужаку не отдали. Когда Ринко надел оберег на шею, корцмарка как раз принесла стакан с чем-то мутным.

– Пей, хлапик! – Она наклонилась так, что стали видны большие, как вымя, груди. – Есть хочешь?

– Хочу. – Ринко поднес ко рту угощение, поморщился от терпкого запаха гнилой сливы и опять поставил. – Мне воды бы…

– Крепко? – Она добродушно хлопнула его по плечу. – Сейчас принесу малиновый вар.

От нечего делать Ринко крутил головой, радуясь привычной тяжести гривны. У дальней стены тощий, похожий на хорька, мужичок, раскладывал покрасивее глиняную утварь, надеясь продать. Около огневища старики двигали по расчерченной доске камушки, махали руками и спорили. Игра напомнила привычные тавлеи. Ринко встал и подошел поближе, чтобы понять правила. В проеме двери мелькнул давешний чернявый болтун, который тащил куда-то упиравшуюся Хаду. «Так ей и надо!» – мстительно подумал Ринко, бросил еще один взгляд на доску – а потом все же пошел на улицу. Девка была вредная, как комар, надоедливая, но стерпеть насилие пермоник не мог: «Противника слабее выбирать – род не уважать», – учил сыновей отец.

За углом корцмы стояли трое, как на подбор: рыжий, белый и черный; а Хада, прижавшись спиной к горбылю забора, беспомощно скалилась.

– Попалась, крадежка! – Черный сплюнул и попал на подол платья. – Чем искупишь?

– Чего ты девку пугаешь, Фретко? – Рыжий гаденько ухмыльнулся и продолжил притворно ласково: – Любишь кацки, милая? Посмотри, какой подвесок у меня есть.

Он пошире расставил ноги и спустил штаны:

– Держи-ка! Сам в руки просится!

Они заржали и шагнули ближе.

– Это ты здорово придумал, Штречка! – Белый захлебывался от смеха. – А моими звонцами поиграешь?

– Подойди поближе, Штречка! – Девица осмелела от страха. – Окромя шерсти и не видно ничего!