Александра Разживина – Рассказы 42. Цвета невидимки (страница 2)
– Что молчишь? Тянуть из тебя каждое слово?
– Все, что смог найти, то и привез. Там больше ничего не осталось.
– Так пошел бы посмотреть за ручей!
При упоминании настоящего дела этот ленивец глянул искоса, почти с возмущением, и принялся оправдываться:
– За ручьем призраки…
– А где их теперь нет? Ух! Репа ты, репа и есть! Лишь бы на боку лежать да на солнце греться! – Надо было высечь его, но Саженец обошелся одним легким подзатыльником. – За ручей не пошел, так где пропадал столько времени? Тебе когда было приказано вернуться?
Мальчишка тут же поднял глаза на часовую башню, украшавшую дом хлебодержца, взгляд его сначала стал упрямее, а потом как забегал, как забегал! Знать, скрывал что-то.
– Я опоздал всего на четверть часа…
– Всего?! Тебе сказали привезти плоды до полудня, чтобы их успели подать к обеду! А ты? Ох! Ладно. Понял я уже, что с тобой стряслось. Давай, показывай, что там нынче наш хлебодержец написал.
Мальчишка сгорбился, сразу куда-то улетучилось все его гордячное показное высокомерие. Ишь как заволновался: и нос покраснел, и щеки. И так всегда. Чужое подберет и заводит свою обычную песню: ничего не видел, не слышал, не находил, не записывал – а стыд жалит, как огонь. Послала же им судьба такого неблагодарного изворотливого рабушу! Одно доброе – в изворотливости своей совершенно неумелого.
– Ну, что ты тянешь? Выкладывай, что боги послали.
Репка что-то забормотал, уставился в землю, видимо, решив, что ему позволено воровать чужое время не ложками, а ведрами. Хорошо хоть недоросток – он недоросток и есть, сильно тянуться не пришлось, как с иным здоровым бездельником; Саженец схватил его за ухо и дернул, чтобы была ослу наука:
– Если тебе чужое попало хоть в руки, хоть в голову, это возвращать надо! Ты на хозяйском хлебе живешь, хозяйский слуга тебя читать и писать учил, книги ты берешь из хозяйской книжницы и хозяйскую бумагу драгоценную мараешь. Все в тебе хозяйское, неблагодарный! А будешь сейчас упираться…
Мальчишка медленно, с неохотой достал из кармана дареную тетрадь и протянул ее с такой гримасой, будто его кто-то обворовывал. Обложка была вся запыленная. Уж не в грязи ли он ее валял? С этого паршивца станется.
– Вот так! Ну, что скалишься? Вези земляные яблоки на кухню. Быстро! И пса этого… А где он? – Саженец огляделся, хмурясь. Зверь как сквозь землю провалился. – Убежал блохастый! Если этот драный пес что-нибудь здесь учудит, я припомню, кого за это приласкать!
Больше обсуждать с этим безделягой было нечего, и Саженец заспешил в дом. Он всегда справедливо ругал работников за лень и нерасторопность, но и сам не любил опаздывать, а тут, как назло, с ним едва не случилась новая задержка. В зале на первом этаже ему встретился капитан охраны, и, разумеется, этот невоспитанный пройдоха захотел узнать, что там нынче принесло вдохновение хлебодержцу, но Саженец ничего показывать не стал. Сначала новые стихи должен был увидеть и прочитать автор.
Хозяин в этот час как раз трудился в своем кабинете, на стук он ответил недовольным и очень занятым голосом:
– Саженец? Ты, что ли? Заходи!
Приказчик вошел, чувствуя себя отчего-то заранее виноватым. Хлебодержец в широкополом халате стоял у стола, важный и задумчивый. Одной рукой он упирался в смятые и вновь расправленные листы бумаги, другой – потирал пышные щеки, подчеркивавшие бездонную печаль в измученных глазах. Взгляд его был устремлен не в потолок, нет, а в небо, простершееся где-то далеко над потолком, крышей, домом.
– Так любил… потом… как водится… уронил… Не пишется при посторонних. – Хлебодержец нахмурился, оторвался от далекого неба, глянул на Саженца, сразу заметил протянутую тетрадь и ободрился, печаль в его глазах стала уже не такой бездонной. – О! Что же это я сегодня сочинил?
– Я не посмел смотреть, – сказал Саженец, передавая тетрадь. Хлебодержец тут же открыл последнюю из исчерканных страниц, принялся читать, качать головой.
– Пусть недостоин ни песен, ни слов, я в этом мире всего лишь крупица… ага… ага… вечно в полет устремляется птица… так… но невозможно уже возвратиться… Неплохо-неплохо! Вышло славно. Пожалуй, я сегодня чрезмерно лиричен.
– Вас это огорчает?
– Нет, нисколько. Знаешь, Саженец, в последнее время отчего-то слишком много складывалось про поля, пашни и прочие… прочие мелочи. Этот же стих довольно… аллего… аллегра… кхм… алегофричен… Отнеси переписчику, пусть добавит его в мой сборник.
Саженец с трепетом принял тетрадь, прижал ее к груди, стал раскланиваться, а хлебодержец, наконец, довольный плодами дневного труда, тяжело опустился в кресло и выдохнул:
– Славно я нынче поработал. Славно!
Когда Репка закончил перекладывать земляные яблоки из тележки в бочку, на кухню прибежал комнатный слуга Туга, сын приказчика, и сообщил, что хлебодержец жалует ему, Репке, добрый кусок мяса с собственной сковороды.
Репка тут же захотел взъерепениться, бросить с гордостью, что ничего не возьмет, что это прежде он позволял себе поступаться совестью, торговать стихами, точно нерадивый отец детьми на невольничьем рынке, но прикусил язык. После полуночи ему предстояло отправиться в путь. Когда теперь он сможет пристроить руки к работе и позволить себе хотя бы и миску похлебки?
«Раньше надо было волноваться о своей оскорбленной чести, сейчас это не ко времени», – подумал Репка. Он взял у поварихи тарелку с кашей и жирным куском окорока, выпросил сверток позавчерашних сухарей и поспешил убраться с кухни.
В работном доме в этот час никого не было. Репка забрался на свою лежанку, сунул сухари в заплечный мешок, туда же отправились пылевая маска, пара рубашек и носков и прочая нехитрая мелочь – пожитков у него скопилось немного.
«Жаль, что тетрадь мне сегодня не вернут, ну да ладно. Убраться бы только отсюда, а бумагой я как-нибудь разживусь».
Спрятав мешок за подушку и прикрыв его одеялом, Репка наконец-то принялся за поздний обед. Дареное мясо оказалось сочным и пряным, и пока живот тяжелел от еды, голову начали наполнять новые сомнения.
Неужели он и правда сбежит? Куда? Разве его где-то ждут?
«Ну и плевать, что нигде не ждут, все равно убегу», – упрямо возражал Репка собственным страхам, а они не отступали, делались ярче и подробнее. Убежать-то он убежит, но далеко ли? Хлебодержец отправит в погоню не кого-нибудь, а солдат – от них поблажек не жди. Ведь правитель Межречья именно на такие случаи своих солдат хозяину и оставил: чтобы расхитители не совались и чтобы рабы фокусов не выкидывали.
Репка вышел из дома, свернул за угол к бочке с дождевой водой, принялся полоскать миску и ложку.
В эти минуты как-то особенно живо представились все наказания, какие ему придется претерпеть за непокорность, он даже заранее нашел пару строк, которые неплохо описывали грядущие испытания: «Погибну, но выберу смерть, а не срам, ни строчки, ни слова я вам не отдам. Пытайте железом, стегайте кнутом…» – Сапогом? Потом? Прутом? Крутом?
Репка стоял, опершись о бочку, чесал затылок, переставляя слова, и не сразу услышал, что его окликают:
– Репка! Репка?
Старуха Молька ковыляла к нему, беспомощно кутаясь в выцветшую шаль, но ее глаза, заплывшие волнами морщин, глядели хитро:
– Кто же поможет старой женщине довезти работникам обед? Ох! Бедная я бедная, ничего-то я не могу…
Репка улыбнулся Мольке, кивнул, сбегал поставить тарелку на общий стол, так же быстро вернулся и впрягся в мягкие постромки тележки, на которой стоял большой чан с еще теплым супом и высилась горка жестяных мисок.
Тележка сдвинулась с места не сразу – но вот колеса с неохотой подались, закрутились. Молька, хоть и старуха из старух, но шла с Репкой вровень, не отставая ни на шаг. На самом деле она бы и сама дотащила эту бадью, да только устала от того, что и работники, и солдаты ругали ее за такое упрямство и своеволие. Репка тоже всегда хмурился и спешил вмешаться, когда эта почтенная женщина вдруг бралась носить ведра с водой или колоть дрова.
«А теперь я ее оставлю».
Он попытался поглубже спрятать незваную печаль. Молька все равно что-то заметила, но поняла его тоску по-своему, и когда они вошли в тень сада, разбитого прямо за домом хлебодержца, подмигнула и протянула:
– Кто не пашет и не шьет…
Репка поморщился – разве теперь ему баловаться этой ерундой? – но все-таки не удержался и ответил:
– …тот от голода помрет.
Старуха хихикнула, как маленькая девочка, потерла нос и продолжила:
– Кот бежал по мокрой крыше…
– «Поскользнись», – вопили мыши.
– Повар стал копать картошку…
– Много выкопает ложкой?
Под эту веселую перебранку они миновали сад, прошли вдоль длинных сараев и амбаров, за которыми начинались хозяйские поля-кормильцы. Тележку поставили у самого края темной вспаханной борозды. Как только Репка выпрягся, Молька тут же с самым важным видом вручила ему тяжелый половник и древнюю измятую тарелку. Он ответил поклоном и, хотя многие работники уже заметили привезенный обед, все равно принялся выколачивать из жестянки дух. Тут надо было стучать так громко, чтобы глухой услышал, а не глухой – захотел накостылять. Традиции, куда от них денешься! Когда Репка вернул половник и «гонг» Мольке, его снова охватила тоска.
«Этого всего больше не будет».
Ни веселого шума, ни возмущенных окриков: «Да что ж ты звенишь как на пожар?», ни усталых улыбок, которые всегда появлялись после. И даже не попрощаться как следует с этими людьми, среди которых он вырос, которых знал всю свою жизнь! Распустишь сопли, так ляпнешь что-нибудь лишнее, а выпущенное слово за хвост не поймаешь, палкой не прогонишь. Начнут отговаривать: «Куда ты пойдешь? Что ты вцепился в эти бестолковые стихи? Забрали, а ты радуйся! Как еще получишь лишний кусок мяса? Да и если бы не хлебодержец, то кто бы твои стихи вообще знал из важных господ? Коровы и куры – плохие читатели. Ну, сбежишь ты, волки ночью достанут в поле, задерут, костей потом не найдешь. И ради чего такие жертвы? Ради слов? Разве оно того стоит?..»