Александра Польщикова – Василиса и город без звука (страница 2)
Дорога вывела их к воротам. Железные. Высокие. Ржавые. Над ними – надпись: «Теряешь то, что любишь, если произнесёшь это». Под ней – ещё одна строка, выцарапанная ногтем: «Но если молчать – тоже теряешь».
Василиса достала кулон и сжала его. Крепко. Так, что чуть не порвала шнурок. И прошла. За ней – Дрэганфрут. Позади – больше не было дороги. Только тишина. И Он. Он уже знал, что они здесь.
А Пухлый… Пухлый ждал.
Впереди их ждал город. Мёртвый. Но не в привычном смысле. Мёртвый – от отсутствия звука, чувств, воспоминаний. Город, где слова были преступлением, а молчание – ловушкой.
Они сделали первый шаг по мостовой. И тут Дрэганфрут посмотрела на Василису. Её очки впервые запотели. Свинка дрожала. Василиса достала блокнот и написала одно слово. Большими, чёткими буквами: «ЗАЧЕМ?» И свинка ответила: «Потому что он наш друг. И никто больше за ним не придёт.»
Они пошли дальше. В Город без звука. Где за любое слово можно потерять тень, голос… или сердце.
Глава 3. Пропуск из пустоты
Город начался внезапно. Словно не было никакой границы между дорогой и улицей. Один миг – они идут по мёртвому лесу, следующий – уже по каменной мостовой, выложенной плитами странной формы. Эти плиты были не квадратные и не прямоугольные, а будто вырезаны из перепутанных теней и снов. Под ногами они не издавали ни звука, но при этом вибрировали, как будто жили своей жизнью.
Первая улица называлась "Беззвучный Проспект" – табличка висела на пустом доме, в окнах которого не было ни стёкол, ни отражений. Василиса остановилась. Что-то было не так. В воздухе висело ощущение, будто кто-то взвешивает каждую их мысль. Они прошли вперёд, стараясь не смотреть в окна – даже пустые, они будто шептали что-то без слов.
Через несколько поворотов дорога вывела их к чему-то похожему на пропускной пункт. У ворот стоял один-единственный человек… или то, что осталось от человека. Его лицо было закрыто маской с застёгнутыми губами, и вместо глаз – зёрна чёрного стекла. Рядом стояла табличка: "Чтобы пройти – отдай."
На плите у входа – написано, выгравированное ногтями: «В этот город не входят с полным сердцем».
Василиса и Дрэганфрут замерли. Рядом с охранником стоял странный прибор – стеклянный сосуд, похожий на колбу, с мерцающей жидкостью внутри. Под ним – шкала. А над ней – кнопка. Рядом лежала выцветшая инструкция. Василиса прочитала:
"Для получения пропуска необходимо добровольно расстаться с одной эмоцией. Эмоция навсегда будет изъята. Предмет её хранения не подлежит возврату. Говорить запрещено."
Она сжала кулон. Это был выбор. Плата. Цена за вход. И нельзя было не платить.
– Не может быть… – прошептала она, но не услышала себя. Только ощутила, как сама мысль обрастает холодом.
Дрэганфрут посмотрела на неё, с тревогой. Затем достала блокнот и написала: «Что ты чувствуешь прямо сейчас?»
Василиса медлила. А потом написала: «Грусть. И… радость. Вспоминаю, как он смеялся."
Свинка посмотрела на неё долго. Потом снова написала: «Если отдашь радость – ты больше не вспомнишь это с улыбкой. Только с пустотой. Но если отдашь грусть – не сможешь плакать, даже если будет больно."
Это был страшный выбор. Словно выбирать, что потерять: воспоминания или слёзы.
Василиса подошла к колбе. Внутри – жидкость затрепетала. В воздухе появились слова, будто выдохнутые кем-то невидимым: «Назови чувство. Мысленно. Только одно.»
Она закрыла глаза. И подумала: «Радость». В ту же секунду что-то вырвалось из неё, как будто с хрустом. Лёгкость, что жила в груди, исчезла. Сердце стало тише. Колба окрасилась в янтарный цвет. Из прибора выдвинулась карточка. На ней было написано: "Пропуск оформлен. Радость удалена."
Василиса взяла карточку. Почувствовала, как будто у неё украли часть себя. Дрэганфрут держала её за лапу. Молча.
– Ты храбрая, – прошептала свинка глазами.
Пропуск открывал следующую дверь. Она сама распахнулась, стоило карточке коснуться замка. Внутри было темно. Но темнота – не главное. Главное – это пустота, которая теперь поселилась внутри Василисы. Тишина, в которой не было ни радости, ни облегчения. Только цель: найти Пухлого. И вернуть всё, что было отнято.
Глава 4. Тень Пухлого
Они шли по городу, где дома были похожи на огромные ящики для забытых воспоминаний. Ни вывесок, ни занавесок, ни огней. Только стены, шепчущие тишиной. Воздух вибрировал не звуком, а отсутствием – и это было страшнее любой какофонии. Василиса всё ещё ощущала холодную пустоту внутри: радость, которую она отдала, словно вымыла из неё цвет воспоминаний.
– Я почти ничего не чувствую, – написала она на листке и протянула Дрэганфрут.
Свинка кивнула. Она тоже была тише обычного, её привычная дерзость потускнела. Но вдруг она остановилась, подняла нос к небу, как будто уловила запах. Затем резко свернула в переулок.
Василиса последовала за ней.
Переулок был узким, как раз на ширину двух шагов. Стены с обеих сторон были исписаны странными фразами: «Не зови», «Он слышит», «Даже мысль – звук». Буквы были кривыми, дрожащими, будто написаны рукой, сдерживающей крик. И там, в конце переулка, на стене напротив, они увидели ЕГО. Или, точнее, его тень. Пухлый. Но не совсем.
Это была не форма тела и не силуэт – это была сущность. Полупрозрачный мальчик, пухлый, в кепке, с поникшими плечами. Его глаза были пустыми, как у куклы, а руки дрожали. В одной из них – пончик. Или его тень. Едва различимый кружок с дыркой в центре.
Он не смотрел на них. Он смотрел в стену. И писал. Писал пальцем, оставляя на кирпичах чёрный след: «Не говори. Он слушает».
Василиса закрыла рот рукой. Слёзы подступили, но она не смогла их почувствовать – радость, грусть, даже страх смешались в одну серую пыль внутри. Она сделала шаг вперёд.
Тень обернулась. И на миг – только на миг – в её глазах мелькнуло что-то знакомое. Узнавание? Боль? Надежда?
Она достала блокнот. Написала: «Пухлый? Это ты?»
Тень подошла ближе. Поднесла руку – и указала на своё горло. Потом покачала головой.
– Он не может говорить, – прошептала Дрэганфрут взглядом.
Тень снова повернулась к стене. Новая фраза: «Не оставайся. Если он найдёт – заберёт всё». И рядом, ниже: «Я не сам».
– Что значит – «не сам»? – написала Василиса и показала тени.
Она дрожала. Медленно подняла руку – и указала на себя. Потом на свою тень. Потом на стену. И написала рядом: «Есть я. И есть то, что он оставил вместо меня».
Василиса почувствовала, как её пальцы задрожали. Она вспомнила: Пухлый исчез внезапно. В какой-то момент его просто не стало. А ведь они были неразлучны. Он был её друг. Самый близкий. Но потом… пустота. И только сейчас она начала понимать: это исчезновение было не случайностью.
Дрэганфрут аккуратно вырвала лист из блокнота и написала: «Где он? Где настоящий Пухлый?»
Тень вздрогнула. Пончик выпал из руки и бесшумно исчез, растворившись в воздухе. Она указала на улицу, ведущую вглубь города, и написала на стене:
«Он – там. Заперт. Без голоса. Без имени». «Пока не забудет себя».
– Мы его найдём, – шептала Василиса, сжимая кулон.
Тень посмотрела на неё – и кивнула. Потом медленно отступила назад, с каждым шагом становясь всё прозрачнее, пока не исчезла вовсе.
На стене осталась последняя фраза: «Не забудь меня. Если забудешь – я останусь без голоса».
Василиса стояла молча. Она чувствовала, как внутри что-то рвётся – беззвучно, без цвета. Только пустота и решимость. Она взяла Дрэганфрут за лапу.
– Он жив. Его можно спасти. Но сначала – надо найти, где Он держит его.
И они пошли дальше. Сквозь город, где даже свет боялся дышать.
Глава 5. Хранители молчания
Они шли дальше. Василиса сжимала кулак так крепко, что ногти оставляли полумесяцы на ладони. После исчезновения тени Пухлого она не проронила ни звука. Слова, чувства, воспоминания – всё гудело внутри, как в закрытом сосуде. Но открыться здесь значило – исчезнуть.
Дрэганфрут шла рядом, молча, с блокнотом наготове. Иногда она постукивала по нему лапкой, как будто хотела что-то сказать, но не решалась. Они свернули за угол – и увидели улицу, от которой в горле запершило.
Это было место, где воздух стоял так плотно, будто его боялись тревожить. Где шаг звучал как выстрел. Где даже взгляд ощущался как крик.
– Здесь он патрулирует, – написала Дрэганфрут.
– Он? – мысленно переспросила Василиса.
И тут они увидели их.
Фигуры. Высокие. Обтянутые плащами. Их лица были пустыми, гладкими, будто их вытерли из реальности. Ни глаз, ни рта, ни выражения. В руках – посохи, украшенные сверкающими цепями. На концах – таблички без слов. Но эти таблички говорили громче любой угрозы.
Один из прохожих, сгорбленный человек в сером, остановился. Он выглядел замерзшим и растерянным. Он поднял голову и произнёс:
– Привет.
Одно слово. Маленькое, тёплое, человеческое. И в тот же миг его тень дёрнулась.
Вырвалась из-под ног, как ужаленная. Завихрилась в воздухе. Закричала беззвучно – и втянулась в посох ближайшего Хранителя.
Прохожий осел на колени. Его глаза померкли. Он не умер. Но стал меньше. Бледнее. Словно что-то важное внутри него… ушло.
– Они забирают важное, – прошептала Василиса мысленно. – Тень – это часть себя, своя история. Он отдал её за «Привет».
Хранители не обернулись. Они продолжали свой маршрут, без эмоций, без любопытства. Они были не судьями. Они были механизмом.