Александра Польщикова – Василиса и город без имён (страница 2)

Смех у него вышел чуть дрожащим. Но всё же – настоящим.

Они шли мимо людей, чьи таблички будто стали частью кожи. Одна женщина шептала что-то в пустоту, сжимая в руках зеркало – в котором не было отражения. Старик с табличкой «Он» стоял, глядя на облако. И слёзы катились по его лицу, как будто он вспоминал того, кем был, но не мог назвать это вслух.

– Смотри, – прошептала Василиса. – У них нет желаний.

– Как это?

– Они не идут. Не ищут. Не мечтают. Просто стоят. И забываются.

Пухлый кивнул.

– Им сказали, что они – никто. А если тебе это повторяют долго, начинаешь в это верить.

Из-за угла вдруг вышел мальчик. Лет восьми. Без таблички. Без слов. Но в его глазах – что-то пульсировало. Не страх. Не пустота. А… злость. Или решимость.

Он подошёл ближе. Василиса сделала шаг вперёд:

– Ты… кто ты?

Мальчик посмотрел на неё – и не ответил. Только вытащил из кармана камешек, на котором было вырезано сердечко.

– Он не помнит имя, – сказал Пухлый, – но помнит, что любил.

Мальчик указал рукой куда-то в сторону. К переулку, где стены дрожали, как будто там прятался другой путь.

– Он хочет нам помочь, – догадалась Василиса. – Потому что тоже кого-то потерял.

Мальчик кивнул. Потом поднял руку и написал на стене пальцем – не буквами, а линией. Словно карта. Она сразу исчезла. Но след – остался в их памяти.

– Спасибо, – сказала Василиса. – Мы найдём твоё имя. И… вернём твою любовь.

Пухлый обнял мальчика одной рукой:

– А пока… можешь звать меня Понч. Главный по шуткам и булочкам. И по спасению друзей тоже.

Мальчик улыбнулся – впервые. Он повернулся и ушёл, растворяясь в улицах. А Василиса и Пухлый пошли туда, куда указывала невидимая линия.

Переход начинался.

_{Глава 3. Вокзал потерянных голосов}

Переход привёл их на пустынный вокзал. Но пустым он был только снаружи: внутри каждого угла что-то дышало, как будто здания разговаривали между собой на давно забытом языке. Стены были из серого камня, но на нём угадывались обводы слов, словно они были вырезаны и потом стерты. Место, где раньше висело расписание, было пустым. Только стрелка часов всё ещё шевелилась, дергаясь, как в нервном тике.

– Это место… чувствуется, как… ожидание, – шепнул Пухлый.

– Ожидание слов, – ответила Василиса. – Которые так и не были сказаны.

Вокзал был странно устроен: ни касс, ни табличек с названиями городов. Зато стояли ряды полок, на которых лежали стеклянные колбы. В каждой – голос. Маленький, пульсирующий, сжавшийся в каплю света. Некоторые – тусклые, почти погасшие. Другие – яркие, звенящие, будто ждали, что их кто-то снова произнесёт.

На одной из стен была надпись: "Каждое несказанное слово уходит. Каждое упущенное – забывается."

Пухлый остановился у колбы, внутри которой звенело что-то похожее на «Я верю в тебя».

– Это кто-то не успел сказать ребёнку, да? – он прижался лбом к стеклу. – А теперь… поезд увёз.

Василиса замерла. У неё в груди кольнуло. Воспоминание всплыло само: тот вечер, когда Дрэганфрут сидела на подоконнике, свесив лапки, и грустно смотрела в окно.

– «Ты думаешь, ты мне не нужна?» – тихо пискнула тогда она.

А Василиса промолчала. Потому что обиделась.

– Я не сказала… Я не сказала, что люблю её, – прошептала она. – Я просто отвернулась. Думала: потом. Потом скажу. Потом объясню. А "потом" – уехало.

Словно в ответ за их спинами прошелестел поезд. Медленно. Его окна были полупрозрачными, как слёзы. И в каждом окне – лица. Открытые рты, будто они кричат. Но – беззвучно.

– Это те, кто хотел сказать, да не смог, – догадался Пухлый. – Или те, кому не дали сказать.

Поезд остановился. Одна из дверей отворилась – и в воздухе возник голос. Не звук, а ощущение, как запах дождя перед грозой.

– Это она, – сказала Василиса. – Это то, что я не сказала Дрэганфрут. Оно уезжает.

И она не раздумывала. Она прыгнула в поезд.

Пухлый ахнул:

– Василиса!

И, не дожидаясь даже полного шага, бросился за ней.

Поезд вздрогнул. За окнами пошёл обратный отсчёт. Не времени – воспоминаний. Они сидели внутри, прижавшись друг к другу, а вагон медленно ехал сквозь тоннели чужих голосов. Иногда доносилось:

– Прости. – Я скучаю. – Мне страшно. – Ты нужен мне.

– Здесь собирается всё, что не было сказано, – прошептала Василиса. – Всё, что могло бы спасти, но опоздало.

Пухлый вздохнул:

– Значит, надо успевать говорить. Даже если страшно. Особенно если страшно.

Они ехали долго. Или коротко. Тут время не считалось. Только слова.

Наконец, поезд начал тормозить. Перед ними появилась вывеска: «Галерея украденных лиц»

– Интересно, – сказал Пухлый, поправляя свои волосы, – там, где крадут голоса, обязательно крадут и лица?

– Возможно, потому что лицо – это то, чем ты говоришь без слов.

Двери поезда открылись. И туман в галерее затянул их внутрь.

Переход начался.

_{Глава 4. Галерея украденных лиц}

Они вышли из поезда, и мир перед ними словно замер. Не вокзал, а тишина, натянутая между архитектурой и воздухом. Стены здесь были гладкими и серыми, но странно отражали лица. Точнее – маски. На каждой – эмоция: плач, испуг, радость, гнев. Они не висели – парили, как будто сами выбирали, где быть. И каждый взгляд к ним тянулся, как к забытым чувствам.

– Это… галерея? – прошептал Пухлый.

– Галерея лиц. Или… их осколков, – ответила Василиса. Её голос был глухим от недоверия. – Только почему лица… без тел?

Из глубины вышел мужчина. Он был высокий, одет в длинный плащ, расшитый нитями, похожими на нити памяти. Его лицо – без единой черты. Пустая маска. Но его голос был настолько мягким, что казалось – он касается за щёку.

– Добро пожаловать, дети. Я Коллекционер. Хранитель того, что вы теряете, когда перестаёте быть собой.

– А если мы ещё не перестали? – Пухлый встал чуть впереди.

– Тогда вы интересны. Особенно ты. У тебя внутри – целый музей. Столько чувств, столько страхов. Хочешь – я заменю один? Улыбку без страха. Всегда весёлый, всегда сильный.

Коллекционер поднял руку, и из воздуха появилась маска – округлое, сияющее лицо с открытым ртом и блестящими глазами. На первый взгляд – счастье. На второй – пустота.

– Только нужно забыть кое-что. Маленькую тень, что сидит внутри тебя. Грусть. Пухлая, немного упрямая…

Пухлый замер. Он смотрел на маску, потом на свои руки. Потом – на Василису.

– А если я забуду грусть… я забуду, почему люблю смеяться. – Он медленно шагнул назад. – Не хочу обмена. Я – это всё сразу.

Коллекционер покачал головой:

– Жалко. Полнота всегда тяжела. Маска – легче.