Александра Пивоварова – Страдай, Перчик! (страница 23)

В его голосе смешиваются вызов и самодовольство. Он прекрасно понимает, какое впечатление производит.

─ Не обольщайся, Вершинин. ─ я не отвожу взгляд, но лукаво кривлю губы. ─ Знаешь, тебя стало так много в моей жизни, что я начинаю привыкать.

─ Так может… это судьба? ─ он наклоняется еще ближе и до моих губ остаются считанные сантиметры.

─ В отдел поедем! ─ басит полицейский, забираясь в машину, и руша нашу обстановку.

Глава 19. Отдел полиции

Машина резко затормозила у крыльца отдела. Нас с Глебом вывели из бобика, и я поежилась от ночного холода и неприятного предчувствия. Дверь отдела хлопнула, впуская нас в душное, пропахшее табаком и бумажной пылью помещение. За стойкой дремал дежурный, но при нашем появлении он встрепенулся и, окинув нас цепким взглядом, начал заполнять протокол, а мы выкладывать вещи из карманов.

─ В обезьянник до выяснения. ─ бурчит он, кивая на зарешеченную камеру в углу.

Глеб, не говоря ни слова, шагает внутрь, и я следую за ним. Дверь с лязгом захлопывается. В камере тесно, пахнет сыростью и чем-то кислым. Я опускаюсь на узкую скамью, чувствуя, как усталость за весь день наваливается на плечи. Глеб садится рядом, вытянув длинные ноги.

─ Ну что, Перчик, ─ он усмехается, повернувшись ко мне. ─ похоже, ночка будет веселой.

И я собираюсь колко ответить ему, но в отдел с криками врываются подруги, окончательно избавляя дежурного от сна. Они наперебой щебечут и требуют отпустить нас, ведь не мы виноваты, а те козлы, которых сделали жертвами. Дежурный и еще один полицейский пытаются их приструнить, но подруги еще больше расходятся.

─ Эй! ─ выкрикивает Глеб. ─ Замолчите уже, голова от вас гудит!

─ Твой зад спасаем, молчал бы лучше ты! ─ огрызается Оля, и вид у нее такой, словно она готова по кирпичикам отдел разобрать.

Из-за металлической двери показывается участковый, тот самый дядечка Феди.

─ А ну прекратить балаган! ─ басит он, но в сравнении с голосом Глеба, его звучит как детский шепот.

И этим он еще больше раззадорил подруг. А я понимала, что говорить с ними сейчас бесполезно и минут через пять они присоединяться кнам по статье «хулиганство». И вот тогда ночка точно будет веселой, но хотя бы не замерзнем, будем греться объятиями друг друга.

─ Они до утра останутся здесь, мы будем выяснять все… ─ пытается объясниться участковый.

─ Виноваты те уроды! ─ продолжает что-то доказывать Оля.

Глеб делает глубокий вдох и медленно поднимается со скамьи. В тесном пространстве обезьянника он кажется еще выше, еще шире в плечах. И я бы никогда не дала ему восемнадцать… Он подходит к решетке и берется за прутья. Его взгляд, холодный и тяжелый, проходится по каждой из моих подруг, но дольше всего задерживается на сестре.

─ Оля, ─ его голос звучит негромко, но в нем была такая стальная интонация, что даже самые громкие голоса мгновенно стихают, виснет абсолютная тишина, нарушаемая лишь гудением старой лампы. ─ закрой рот. Сядь в такси. И поезжай домой. Я разберусь.

Оля, которая секунду назад готова была броситься в драку с участковым, осекается на полуслове. Она открывает рот, чтобы возразить, но натыкается на этот взгляд и сдувается, как проколотый шарик. В ее глазах мелькает обида.

─ Но Глеб... ─ бойко пытается возразить Карина, но Алиса толкает ее локтем в бок.

Глеб даже не повернул головы. Он продолжает смотреть только на сестру, и в этом взгляде читается приказ, не терпящий обсуждения.

─ Я сказал домой. Все. Сейчас же.

Оля сглотнула, кивнула и, не говоря ни слова, развернулась на каблуках. Девчонки, переглядываясь, потянулись за ней к выходу. Веселье откладывается, получать мы с Глебом за содеянное будем после, когда нас выпустят отсюда.

Глеб возвращается на скамью, вытягивает ноги и без спроса притягивает меня к себе, нагло обнимая. От него пахнет улицей, адреналином и чем-то неуловимо мужским, отчего по телу разливается странное, уютное тепло.

─ Эй! ─ возмущаюсь, но не пытаюсь оттолкнуть.

─ Чтобы не замерзла. ─ улыбается он. ─ Ты ведь не хочешь, чтобы эти фурии мне голову открутили, если ты простынешь здесь?

─ А ну тихо там! ─ участковый ударил дубинкой по решетке. ─ Что, голубки, готовьтесь, буду по полной вас оформлять, потерпевшие уже в травмпункте.

Глеб лишь усмехается.

─ А слезки им вытерли?

Участковый багровеет и сжимает кулаки, явно собираясь ответить что-то резкое, но быстро берет себя в руки. Но я решаю действовать по принципу «Сгорел сарай − гори и хата».

─ Глеб, что ты… ─ я беру Глеба за руку. ─ Этим малышам еще зад подтирать нужно, а то как же бедненькие сами справятся. Хорошо, что у них есть прекрасные родственники, готовые это сделать. ─ я прямо намечаю на участкового и его желваки начинают играть.

Глеб тихо, утробно рассмеялся, уткнувшись носом мне в макушку.

Участковый же сейчас взорвется. Его лицо из багрового становится почти фиолетовым. Он с такой силой вцепился в дубинку, что костяшки пальцев белеют. Он шагает к решетке, просовывает лицо между прутьями и шипит, брызжа слюной:

─ Языкастая, да? Я тебя на пятнадцать суток закрою за оскорбление при исполнении! Будешь у меня тут полы драить до самого суда!

Я лишь выгибаю брови. Знаю, что нарываюсь, но злость никуда не делась. Считаю, что Глеб поступил правильно, эти уроды решили, что неприкосновенные, а он сбил их спесь.

─ Голос не повышай! ─ огрызается Глеб. ─ Аня не при делах, она пыталась помощь твоему племяше оказать, я бил, с меня спрашивай.

Участковый слегка потерялся от дерзости и напора Глеба.

─ Спрошу. Еще как спрошу. ─ в его кармане запел телефон. ─ О, вовремя, вот сейчас узнаю степень тяжести и обязательно с тебя спрошу.

Он отходит практически к дежурному и отвечает на звонок. Я же хочу разжать руку, но Глеб перехватывает мои пальцы.

─ Тебе не нужно брать всю вину на себя. ─ я еще раз пытаюсь выпутать пальцы. ─ Я знала, что делаю.

Глеб не отпустил мою руку. Наоборот, он сжал ее чуть сильнее, переплетая наши пальцы так, что вырваться стало невозможно.

─ Принцесса, я в тебе не сомневаюсь. Я видел, как ты двинула Феде. Чисто, профессионально. Но это не отменяет того, что я несу за тебя ответственность. И если придется отвечать − я отвечу. Один.

В его голосе нет ни просьбы, ни приказа. Это утверждение, констатация факта. И спорить с ним сейчас все равно что пытаться остановить поезд голыми руками.

─ Ты невыносимо упрямый, Вершинин.

─ А ты − самая безбашенная девчонка, которую я знаю. ─ парирует он, и я чувствую, как его губы трогают мою макушку. ─ Идеальное сочетание для того, чтобы влипать в истории.

─ Ну что, голубки, влипли вы. Сломанный нос, это уже серьезная статья, хулиганством не отделаетесь. ─ участковый вернулся к обезьяннику.

─ Позвонить дайте, имею право на один звонок. ─ Глеб ни капли не расстроился заявлению участкового.

Участковый с улыбкой, но не спеша достает телефон, а Глеб, отпустив мою руку, встает.

─ Звони, герой. Звони папочке, пусть вытаскивает. ─ он наклоняется ближе к решетке, и его лицо расплывается в злорадной ухмылке. ─ Каждый день таких вижу, строят из себя, выебываются, а потом ноют в допросной и умоляют отпустить. Диктуй номер.

Глеб называет номер, не реагируя на провокацию. И я думала, он позвонит Оле, но он продиктовал не ее номер.

─ Алло, кто это? ─ слышу довольно грубый мужской голос.

─ Хай, Бобер, это Вершинин. Я в восьмом отделе Фрунзенского, у меня тут конфликт интересов с местным участковым, вытащишь? ─ говорит Глеб, глядя в глаза участковому.

Участковый тут же разъединяет звонок, не дав нам услышать ответ.

─ Это что было? ─ рявкает он.

─ А в чем проблема? ─ Глеб определенно получает удовольствие. ─ Я не папочке звонил, я позвонил человеку, который твоего начальника снимет с должности быстрее, чем ты успеешь чихнуть. Засекай.

Глеб подмигивает и возвращается ко мне.

Участковый замирает. Его ухмылка сползает с лица, как дешевая наклейка. Он белеет, потом снова погровеет, и его взгляд метнулся к телефону, который он все еще держит в руке, а затем к Глебу. В его глазах мелькает что-то похожее на панику, смешанную с бессильной яростью.

─ Ты... ты что себе позволяешь? ─ шипит он, но его голос уже не звучит так уверенно, как минуту назад.

Это не рык, а жалкий писк.

Глеб медленно опускается обратно на скамью рядом со мной. Он не спеша закидывает руку на спинку сиденья за моей спиной, всем своим видом демонстрируя расслабленность, хотя я чувствую, как подрагивают его мышцы от сдерживаемого напряжения. Он смотрит на участкового с ленивым превосходством, как лев на загнанную в угол гиену.

─ Ждем. Можешь начинать готовить извинения. И племяннику своему предай. Если не будет извинений перед моей сестрой, то больница станет их домом.

Участковый дергается, как от пощечины. Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но из него вырывается лишь нечленораздельный рык. Он понял, что Глеб не блефует. Этот парень, которому едва исполнилось восемнадцать, только что переиграл его на его же поле, используя его же оружие − связи и страх перед начальством.

С видимым усилием он заставляет себя развернуться и, печатая шаг, отходит к своему столу. Он швыряет дубинку на стол с такой силой, что она со стуком падает на пол, но он даже не наклоняется, чтобы ее поднять.

В обезьяннике снова виснет тишина, но теперь она была другая. Это затишье перед бурей, которая уже миновала нас и теперь надвигается на тех, кто посмел нам угрожать.