Александра Неярова – Я буду твоими глазами (страница 38)

Они и побежали, по пути прихватив подружку Полелю. Да далёко убежать не смогли – стрелы вражеские настигли прежде, чем достигли окоема леса.

А всё ведьма, завистница лютая! Из-за неё беда нагрянула в мирный острог.

Верея до боли зажмурилась, в ладонь впилась зубами, только не уняла боль тоски острой, что душу на части рвала.

В другой руке Верея сжимала Ладинец – подарок погибшей матушки, кой Ясна в последний миг успела на шею дочери надеть. Грани загнутых лучей в форме солнечного круга, впивались в кожу, серебро нагрелось от тепла тела.

А в девичьем сердце холод и ненависть поселились, затмив светлые чувства.

Недавно с Ягиней разговор тяжёлый закончили. Премудрая предусмотрительно опоила княжича сонной травой – буянил дюже, заодно и Верее дала время спокойно всё обдумать.

Ягиня упомянула, что сестрица её княгиня кагоярская. Стало быть приходится Яробору-Златояру второй матерью… и соперницей в любви Верее.

Агидель пробралась к власти, приворожив Буревого, но глаз на сына положила, а тот отвергал раз за разом. Обереги родной матушки от приворота княжича спасли, вот и прокляла ведьма его со злобы.

Всё сходилось.

Вглядываясь в бушевавший сумрак на улице, Верея вспомнила расклад рез, что однажды раскинула.

Тот знак на ясеневой плашечке – препятствие, который прямо между её резы и резы Яробора лёг, указывал на врага под чужой личиной… обозначал, что воевода её любый – княжич кагоярский.

Солгал он ей, скрыл, что не простой крови, а родовитый!

Другая плашечка, упавшая странно на бок, на выбор указывала, со смертью связанный.

А тёмная реза на ведьму, коя испытывала к княжичу ежели не любовь, то сильное чувство, граничащее с безумием. Одержимость.

Всё раскрылось, разумела Верея что к чему. Осталось последнее…

– «В странствиях суженого повстречаешь, любовь ваша вспыхнет, как пламя огненное. Но помни, что огонь жалит больно. Выбор тебя непростой ждёт…» – нагадала старая травница Верее в Купальскую ночь.

Про избу в глуши молвила, которая по крови принадлежит. Про то, что силу Верея пробудит, но и зло с горем познает.

Что ж сполна познала! И любовь, и горе чёрное. И тени прошлого вспомнила, а лучше бы во веки не знать!

Мудрецы говорят, что ночь темнее всего перед рассветом. Так оно и есть.

Мороз на улице крепчал, окна и рама начали покрываться причудливыми ледяными узорами. На стене тлела лучина, разгоняя мрак по углам и нишам, позади Вереи на узком ложе спал крепким сном княжич.

Она перевела взгляд на стол, стоящий торцом к окну, покрытый белой скатертью. Тёмным пятном на ней зиял флакон с «мёртвой» водой.

Взяла его в руки и взболтнула стеклянный сосуд, словно зачарованная смотрела, как переливается содержимое при свете огня во внутренних гранях.

Целебным снадобьем или ядом смертельным оно может обернуться.

Лишь выбор решает всё…

Горькая правда подобно кинжалу вонзилась в сердце, лишив покоя, мука сдавливала грудь. Боль душила, мешая дышать от мысли, что княжич убивал родичей.

Разумом Верея понимала, поступил так княжич по приказу Буревого, а князь действовал по воле ведьмы окаянной, но… стенающему от боли утраты сердцу этого не объяснить. Не легко простить подобное.

– «У тебя есть яд. Отчего ж не пользуешься?» – вьюгой скрипел в голове изломанный голос ведьмы, понукая творить недоброе. – «Сколько жизней древлян княжич отнял? Не сосчитать…»

Ягиня сказала, что в неё и братца малого не он, а князь с дружинниками стрелял, но это не отменяло вины Златояра. Он вместе с ними творил бесчинство, его меч окроплен кровью её рода.

Бажен, матушка, батюшка. Бабка Грознега, дочь мельника Полеля. Каждый из древлян имел право дышать и жить, но их лишили этого!

Никого не пощадили! Никого не осталось.

Лишь пепелище обглоданных пламенем остов изб и отравленная злым колдовством река, коя разнесла свои чёрные воды в дальние земли, заражая хворью ни в чём неповинный люд.

«От семи капель мёртвой воды крепко заснёт, по утру здоровым встанет, а от трёх глотков уже никогда не проснётся…» – нашёптывал ветер устами ведьмы.

Велик был соблазн плеснуть в чарку княжича сразу половину, чтоб наверняка поутру с зарёй не повстречался…

Тьма окутывала плотным туманом, вытесняла воздух из груди, обволакивала холодом, залезала под кожу, рождая в сердце жажду отмщения. Ярость выжигала тепло и остатки воли.

Верея опомнилась у изголовья ложа, нависнув тенью над безмятежно спящим воином, которого полюбила всем сердцем.

Княжич. Злятояр. Вспомнила, как сладко шептал, что и она ему люба. Ласки его и пыл страстный, объятия крепкие и надёжные.

Они жизнью рисковали ради друг друга, вытаскивая из лап смерти. Разве пустое это всё?..

Нет. Не душегубка Верея. Не ему ей мстить нужно – княгине. А Златояр сполна настрадался за грехи.

Удалась бы уловка Агидель, коли Верея не успела бы полюбить его. Однако зерно любви в девичье сердце глубоко уж проросло, не выкорчевать то ни яростью жгучей, ни обидой чёрной.

– Будь что будет, от судьбы не уйдешь. Как Макошь узел завязала, так то и сбудется, – прошептала веда в тишину горницы, прикрывая глаза и медленно выдыхая.

Смогла, усмирила кипящую в жилах ненависть.

Сняв с молодца повязку, омыла веки ему «мёртвой» водой, – рану застарелую залечит. Затем в ложку деревянную старательно отмерила ровно семь капель и, сжав пальцами щеки, влила в рот.

Обождав немного, покуда подействует, напоила княжича и «живой» водицей из чарки. Ягиня посылала за ней сокола Зорко в Ирий.

– Я избавлю тебя от проклятия. Ты вновь станешь зрячим, а после… уходи, – по щеке скользнула одинокая горькая слеза. Сорвалась и разбилась мелкими брызгами о лоб ничего не подозревающего княжича.

– Верея… – простонал её имя, душу разбередив. Головой замотал, но не проснулся, сонные чары крепки были.

– Забудь меня и не ищи никогда, – прошептала, ладонь его горячую с силой сжав. – Не судьба нам далее идти по одному пути рука об руку.

Слова были сказаны, в груди навеки поселилась боль и тоска. Трудно далось решение, но так будет лучше для всех.

Время неумолимо продолжало своей бег. Долго просидела рядом с княжичем Верея, гладя его по спутавшимся пшеничным волосам, скулам, колючим щекам, запоминая черты лица милого.

Прощаясь.

А когда за оконцем стал зачинаться рассвет, и малиновая заря окрасила оконечности леса, встала девица и вышла прочь, не оглядываясь.

***

Княжич в бреду метался. А глаза жгло так сильно, словно углей кто раскаленных сыпнул. Чудился ему горький плачь ведуньи светлокосой.

В тревожном сне в одной тонкой рубахе убегала она от него по снежной тропке леса дремучего, а он за ней гнался, но как бы не пыжился, догнать силёнок не хватало.

Руку в её сторону тянул. Звал и звал, срывая горло до хрипа, но Верея не отзывалась.

Тени нечисти зловещие хохотали кругом, препятствовали, меж ними стеной вырастали и скалились в жутких улыбках.

Обнажив меч, княжич рубил их всех, прогонял и дальше за лю́бой по следу пускался, пока совсем не пропала стройная, что берёзка гибкая, девичья фигурка меж голых ветвей в темноте.

– Вере-ея! Где ты?! – крикнул, да поскользнулся и рухнул в болото, трясина тут же накинулась на жертву, с жадностью утаскивая в своё нутро.

Княжич яростно принялся сражаться с голодной топью, перехватив меч за остриё, уцепился рукоятью за корягу и выполз на землю твёрдую.

– Верея-я-я! – снова тишина. Только эхо имени ведуньи разлетелось по округе. Княжич сел на колени и взглянул на свои руки, по локоть те в крови были.

Вдруг жаром отовсюду повеяло. Огонь стеной наступал, испепеляя всё на пути: деревья стенали, где-то люди кричали. Горелым запахло и звуки бойни послышались. В груди кольнуло смутное узнавание.

– Прощай… Златояр, – донёс до слуха шелест нежного голоса ветер. – Не по пути нам более…

…Княжич подорвался на ложе, рывком сев. Глаза резко распахнул, и сразу по ним ударил яркий свет, аж зажмурился и кулаками веки потёр.

И только мгновение спустя разумел, что тьма от глаз отступила. Он… вновь стал зрячим!

Поначалу болели веки, до рези и слëз, плыло всё перед лицом, поскольку отвык, но постепенно прояснилось. Ладони свои узрел, тело, убранство горницы, в кой находился.

Повертел головой, та кругом пошла с непривычки. Зоря за окном горела, сколько он их пропустил!